Книга Скрипачка и вор, страница 17 – Анастейша Ли

Я усадил Аделин напротив себя. Какое-то странное, почти болезненное желание контролировать ее, руководить каждым движением, охватило меня. Я словно держал в руках невидимые нити, превращая ее в марионетку. И даже сквозь стол, я ощущал пышность ее розового платья, его нежное касание к моей коже, как будто это было продолжением моей собственной воли. Она сняла свои очки и положила рядом у стопки бумажных салфеток.

— Ты очень красивая, потрясающие глаза, в которых можно утонуть, — выпалил я полушепотом, чуть не подавившись собственной слюной. Слова сорвались с губ как-то неловко, будто я боялся, что кто-то за соседним столиком услышит и решит, что я проявляю слабость. Я заметил, как на щеках Аделин проступил легкий румянец, но не успела она ничего ответить, как к нашему столику подошла официантка. Смуглая кожа и разрез глаз делали ее похожей на Корейку.

Официантка, с блокнотом наготове, приветливо улыбнулась, нарушив хрупкую атмосферу, сотканную из моего скомканного комплимента и едва заметного смущения Аделин.

— Что будете заказывать? — спросила она. Ее голос, с легким акцентом, звучал как приговор для моей спутницы, сидящей напротив меня.

— Я… я… — промямлила она, заметно нервничая. Видя ее замешательство, я решил взять инициативу в свои руки.

— Можно нам, пожалуйста, наивкуснейшие бургеры, как вы умеете, два капучино на кокосовом молоке и два тирамиссу, — выпалил я, стараясь звучать уверенно.

Переведя взгляд с меню на Аделин, я уловил легкое смущение на ее лице. Не стоило мне так резко брать всю ответственность на себя. Вдруг она вообще не любит бургеры…

— Все записала, через несколько минут ваш заказ будет готов! — твердо заявила официантка и ушла к соседнему столику.

— Извини, может быть ты хотела съесть что-то другое? А я заказал тут на свой вкус, — произнес я, пристально наблюдая за Аделин. Она резко посмотрела на меня, прищурив глаза и сложила руки перед собой. Чувствовалось, что я попал в неловкую ситуацию.

— Я бы очень хотела попробовать твой любимый бургер! — с безобидной улыбкой пролепетала она. В ее голосе звучала какая-то подозрительнаясладость, и я не мог понять, то ли она действительно хочет попробовать мой бургер, то ли просто пытается меня подколоть.

— Что ж, пока мы ждем наш заказ, может быть расскажешь немного о себе? — в моем голосе звучала пронизывающая неловкость, я впервые я имею дело с незрячими, и ума не приложу, как общаться с Аделин, казалось, общение заходит в тупик с этими глупыми паузами. Когда Аделин смотрела стеклянными бездонными глазами куда-то в пустоту, становилось жутко, она, казалось, обдумывала каждое свое слово, чтобы не показаться глупой.

Неловкость давила, как свинцовая плита. Я чувствовал себя неуклюжим слоном в посудной лавке, боящимся одним неверным движением разбить хрупкий мир этой девушки. Все мои шаблонные фразы, заготовленные для обычного разговора, казались теперь грубыми и неуместными. Как спросить о работе? О хобби? Не заденет ли мой вопрос ее незрячесть?

Наконец, Аделин слегка улыбнулась, и эта улыбка, как луч солнца, пробилась сквозь мрак моей растерянности.

— Знаешь… — Начала моя спутница с сиящими, от света вечерних ламп, глазами. — Я с детства созерцала прекрасное там, от чего другие люди воротили носом. Я люблю все времена года, каждое по-своему. Весна с ее нежным пробуждением, лето с его буйством зелени и ярким солнцем, осень с ее золотым увяданием и тихой грустью, зима с ее хрустящим снегом и морозным воздухом. И все цвета радуги — от насыщенного красного до глубокого фиолетового — каждый из них рассказывает свою историю на этом лазурном холсте.