Книга Двуликая правда, страница 107 – Евгения Державина

Его вывели на улицу. Яркий свет проблесковых маячков ослепил и заставил тут же сощуриться.

Собаки надрывались, напуганные суматохой. Клара рыдала на плече тучной соседки и затравленно смотрела на Марка. На ее бежевом джемпере расплывались кровавые пятна. А ведь это был его любимый джемпер…

Его подтащили к машине и втолкнули на заднее сиденье.

– Смотри, не заблюй тут все, – пробормотал полицейский.

Марк услышал, как второй сообщал кому-то по рации: «Вызывай группу, тут бытовуха». И вновь отключился.

– Да он никакой! Посмотри на него – обдолбался чем-то. – Говоривший презрительно фыркнул. – И че с ним делать?

Сознание медленно возвращалось. Марк понял, что сидит на стуле со скованными за спиной руками. Он подался назад, чтобы уменьшить давление наручников, которые острыми ребрами впивались в запястья. Яркий свет полоснул по глазам, когда он наконец их приоткрыл.

Возле окна стоял человек в полицейской форме, однако слепящие казенные лампы мешали его рассмотреть. Слева за столом сидел капитан. Оторвав взгляд от листа бумаги, он почти ласково посмотрел на Марка:

– О, гляди-ка, очухался. Теперь можно и в «обезьянник».

Марк расцепил сухие губы:

– Мне нужен звонок. Адвокат… Илья Жданов.

– Позвоним-позвоним. Веди его, – обратился капитан к полицейскому у окна.

Они долго шли по длинному коридору, иногда останавливаясь, чтобы отпереть следующую решетку.

Когда Марк споткнулся в очередной раз, конвоир усмехнулся:

– Ничего, сейчас проспишься.

Отобрав ремень и шнурки от кроссовок, он снова звякнул ключами, снял с Марка наручники и толкнул в камеру. Позади лязгнула тяжелая решетчатая дверь, откликнувшись болью в затылке.

Марк добрел до узкой деревянной скамьи. Ее прохладная шершавая поверхность была последним, что он помнил, прежде чем провалился в спасительный сон.

Где-то звонили в колокол. Гулкий звук с дребезжанием отскакивал от металлических стенок, настойчиво вгрызаясь в мозг. С каждым новым ударом звон нарастал, пока не превратился в набат, бьющий прямо у него в голове.

Не открывая глаз, Марк застонал. В висках пульсировало, во рту пересохло, и он несколько раз попытался сглотнуть.

– Пить хошь? – донесся до него голос.

С трудом разлепив веки, Марк увидел старика бомжеватого вида, сидящего на скамейке напротив, и почти сразу ощутил нестерпимую вонь.

Бомж улыбнулся, оголив беззубые десны, и протянул ему полупустую пластиковую бутылку.

Марк медленно сел. Пить хотелось смертельно, но он только покачал головой, о чем тут же пожалел: затылок полыхнул болью, заставив скривиться и зашипеть.

– Не прошпался еще? – прошамкал бомж. – Эх, а я в завязи – чуть не крякнул, когда лишка взял. За что тебя шюда?

– Не помню, – с трудом выдавил Марк: слова не шли сквозь сухое горло.

Знать бы и правда – за что?

Бомж глотнул из бутылки и вытер рот замызганным рукавом.

– А я лопатник у одного фраера щдернул. Второй день как закрыли, а на шуд не везут. Уже пожрать нормально охота – тут, щитай, толком не кормят. То ли дело ЩИЗО, – мечтательно протянул он, – там братва хавчиком поделиться может…

Старик продолжил рассуждать о комфортабельности тюремного быта. Слушая его бормотание, Марк огляделся. Лампочка под потолком скупо освещала крохотную, примерно три на два метра, грязную комнатенку с серой, местами отбитой напольной плиткой, окрашенными синей краской стенами и черной решеткой, сквозь которую просвечивала свобода.