Книга Рыжая обложка, страница 46 – Сергей Королев, Антон Александров, Вадим Громов, и др.

Все, что осталось от меня, – пропитано, измазано, искусано и исцеловано им.

Кое-что от меня и вовсе покоится у него в желудке.

Мы навсегда связаны тем, что он со мной сделал.

Но по-настоящему едины мы стали в его рассказе, в его искусстве и в моей всепрощающей, пронзительной любви.

Когда он изнасиловал меня в первый раз – он плакал. Так его слезы попали мне на кожу, залили мне глаза и сделались моими слезами.

Когда он изнасиловал меня во второй раз, слез уже не было.

Третий раз обернулся нитью его слюны у меня на щеке.

Внутри же меня он всегда оставлял семя. Он накачивал меня им, а после, давя дурноту, наблюдал, как оно из меня вытекает. Смешанное с моей кровью, это его семя, которое однажды породило светловолосую голубоглазую дурочку. Семя стало человеком, окруженным любовью и заботой. Я же стану семенем, из которого прорастет цветок, или куст, или просто трава. Я буду и останусь окруженная лишь могильной стылостью и тьмой. Но растворюсь я в своей бескрайней и всепрощающей любви.

Таков подарок моего убийцы.

Все, что он со мной делал, – своего рода низвержение, изгнание из рая. «Катабасис» – вот подходящее слово. И пусть я никогда такого слова не слышала, достаточно, что слово знает он.

Катабасис.

Его искусство – отнюдь не разрушение того, что прекрасно, не заурядное убийство меня – ни в чем не повинного ребенка. Нет. Эпатаж банален. Его же искусство – это разрушение того, что обыденно. В нем в первую очередь. Он не желал мне зла, но иного выхода не было. Чтобы достичь совершенства, обыденность должна быть уничтожена.

Истязая меня, он уничтожал сам себя.

Поэтому внутри меня осталось его семя.

Поэтому он съел мой сосок.

Поэтому вгонял иглы мне под ногти, откусывал сучкорезом фаланги пальцев, жег меня газовой горелкой, вырывал или же крошил мне зубы пассатижами, сдирал с меня кожу, кормил меня моей же плотью…

Доводя себя до невменяемого омерзения, он скальпелем аккуратно проделывал у меня в животе отверстия, погружал туда свой поднятый таблетками член и исступленно дергался в надежде кончить. Если ему удавалось, он припадал к ране ртом, высасывал свою сперму, мою кровь… Его рвало. Часто рвало. И тогда он придумал влить что-то мне в рот, а когда меня вырвало – съел это. Затем были еще таблетки, пахнущее травами питье. У меня началась диарея. Он съел и это.

Катабасис. Самоуничтожение.

Нечто подобное в древности исповедовали последователи александрийского философа Карпократа. Необходимо впасть во грех, считали они, распробовать его, дабы очиститься и прийти к свету.

Так, когда надругательства закончились, в ход пошел перфоратор с широким сверлом. Все, что было у меня между ног, превратилось в ошметки.

В тот раз я умерла от боли, но мой убийца меня спас. «Еще не время», – сказал он. И в который раз извинился.

А потом он забрал у меня глаз. Подковырнул его ложкой, пропихнул ее мне в глазницу и извлек глаз наружу. Его он тоже съел. Слизал, как его дочь слизывала мороженое.

Но второй глаз он оставил. До поры до времени.

«Ты должна видеть, – сказал он мне, – должна видеть все до конца». Очищающий ужас, агония и, как результат, моя любовь.

Его низвержение, его сошествие в ад собственной души – все, чтобы родилось прекрасное. Чтобы суметь это отобразить. Рассказать историю, которая станет искусством.