Книга Рыжая обложка, страница 43 – Сергей Королев, Антон Александров, Вадим Громов, и др.

Его искусство требовало жертвы, и я стала этой жертвой. Я – одиннадцатилетняя девчонка, которая попросту оказалась не там, где надо. Чтобы замысел сработал и жертва моя была не напрасна, моей смерти предшествовал ужас. И боль. Много боли.

Там, в подвале его загородного дома, прикованная к столу, рыдающая, зачем-то молящая о пощаде, я даже и не догадывалась, какой кошмар меня ждет.

Мой пока еще будущий убийца смотрел на меня грустным взглядом, молчал. Когда я подуспокоилась, он объяснил, что и зачем делает. Он не был каким-то садистом, маньяком и прочее, ему не доставляли удовольствия чужие страдания. Я была первой и, судя по всему, последней, кого он похитил.

Он сказал, что таков его замысел. Иначе никак!

Он сказал, что после, когда все закончится и текст будет готов, ему не придется возвращаться к похищениям и убийствам. Смерть одного ребенка – это необходимость, диктуемая жаждой оригинальности, достоверности. Смерть второго – уже самоповтор.

А мой убийца весьма трепетно относился к своему искусству.

Естественно, легче мне от этого не стало. Я была напугана… нет, я была в ужасе.

Он же тем временем в подробностях расписал все, что со мной сотворит. Так как я единственная и других не планировалось, он не собирался упускать такой возможности. Ему нужно было испробовать все. Зачем? Чтобы знать! Чтобы в будущем питать себя впечатлениями.

Что ж, теперь, спустя неделю, я могу сказать, что он не соврал. Все, что он расписал мне в первую ночь, он исполнил – настолько дотошно, насколько сумел.

И начал он с моего левого соска.

Я не помню все досконально: я была в панике, а когда пришла боль, рассудок мой и вовсе помутился. Так что я запомнила лишь садовые ножницы – их еще называют «секатор», – которые мой убийца взял со стола. Он сказал, что главное его опасение в том, что я не выдержу и умру раньше срока. Поэтому он тщательно подготовился: капельницы, различные таблетки, жгуты и пластыри.

Я могла бы сейчас перечислить название всех препаратов, которые должны были поддерживать во мне жизнь. Но зачем? Я, чьи куски зарыты в лесу, где их никогда не найдут; я, говорящая языком моего убийцы, так как мой собственный был отрезан; я, которая отныне всего-навсего персонаж рассказа, элемент искусства, чужая лихорадочная мысль, ищущая увековечивания на бумаге, – так вот, я не вижу никакой надобности в подробностях. Достаточно того, что мой убийца отлично знал, что делает.

Он убивал меня и спасал, убивал снова и снова спасал. Семь ночей самых изощренных пыток – агония, судороги, мои истошные вопли в его обшитом звукоизоляцией подвале, мое беспамятство, угасание всякой надежды, одно-единственное желание под конец – чтобы все это быстрей закончилось; семь ночей боли и моего умирания, семь ночей его жадных глаз, его успокаивающего голоса, его извинений.

Да, он не единожды просил прощения.

Он сказал, что все, что он делает, – все это выжигает – опустошает – его изнутри. Остается пепел – прах к праху, – из которого однажды взовьется цветок. И мир запомнит именно этот цветок – литературу, искусство, – но не меня. Даже его самого не запомнят. «Очередной безумец, – сказал он. – Так меня назовут». Но это неважно, ведь как художник он будет честен перед собой: он попытался, он дошел до грани и преступил черту. Сделал все, чтобы искусство жило.