Книга Рыжая обложка, страница 42 – Сергей Королев, Антон Александров, Вадим Громов, и др.

Я знаю, что, когда он поставит финальную точку – а это случится уже завтра на закате, – он наконец-то испытает чувство глубокого удовлетворения. Облегчение. И спать он будет спокойно, долго. И сниться ему будут яркие, насыщенные образами сны. И проснется он отдохнувшим, полным сил, чтобы жить дальше.

Но сейчас ему нужно завершить начатое.

Мужчина шагает к машине, достает из багажника черные полиэтиленовые мешки. Он швыряет их в яму – устало, равнодушно, – после берет лопату.

Я слушаю его учащенное дыхание.

Слушаю шуршание земли по полиэтилену.

И мелодию леса вокруг.

Я лежу в этих мешках – мертвая, распиленная на куски, – и мне уже все равно, что будет дальше.

Когда двигатель машины стихает вдали, я прислушиваюсь к звучанию могилы, внимаю голосам травы надо мной, наслаждаюсь холодом и мраком.

У меня нет ушей, чтобы слышать. Но я слышу все.

У меня нет глаз, чтобы видеть. Но я по-прежнему вижу.

Моя кожа содрана с тела, но я ощущаю могильный холод, смешиваюсь с ним, становлюсь частью его. Мертвое – оно всегда холод. Так что и я холодная, ведь я мертвая.

Языка, кстати, у меня тоже нет. Его отрезали под самый корень. Поэтому говорить я буду чужим языком – языком моего убийцы.

Да и мысли мои, видимо, уже не мои, но чьи-то еще.

Возможно, это его мысли, как и его слова. Возможно, моя история – это рассказ, который он сейчас пишет. Так я использую его фразы, размышления. Предположения, как бы думала я. Когда ты мертв, мало что имеет значения, тем более твоя индивидуальность, то, что делало тебя тобой. Моя личность исчезла в тот миг, когда остановилось мое сердце. Тело было разрушено, отныне оно годится лишь в пищу червям.

Но сама я не исчезла.

Я – это мысли в рассказе моего убийцы, его представления обо мне, его фантазии, взращенные на моей изувеченной плоти.

Я – это его идея, а моя смерть – его искусство.

Мне известно, что искусство требует жертв. Это даже не его знания и не чьи-то еще, а, наверное, мои собственные. Расхожая фраза, которую я где-то услышала. Она запала в память, а теперь вот явилась ко мне. Здесь, в темноте моей могилы, пока мой мозг сохнет и сморщивается, а падальщики уже спешат на пир, – здесь не существует времени, и вся моя жизнь, как и жизнь прочих, по-прежнему стоит у меня перед глазами.

Вернее, перед кровавыми дырами, в которых когда-то были мои глаза.

Безвременье. Смерть – это нескончаемые воспоминания о былом. Умирание же – окончательное умирание – это то, как эти воспоминания выцветают, утрачивая свою значимость. Никаких эмоций, ничего. Одно сплошное равнодушие.

Таким и будет его рассказ – равнодушным, – потому что так он представляет мое посмертие. Части тела, распиханные по черным полиэтиленовым мешкам, закопанные где-то в глуши. Я, разделанная на куски, плывущая в пучине безвременья, наблюдающая за всем, что было. Смерть – это еще не конец. Очередная расхожая фраза. Конец – это равнодушие мертвого, который перестает видеть все. Тело мое станет удобрением, а сама я – чьим-то воспоминанием и, разумеется, искусством моего убийцы. В большей же мере я стану равнодушием.

Будут ли меня помнить?

Действительно ли слова и предложения однажды станут искусством?

Скоро эти вопросы утратят всякую власть надо мной, обессмыслятся. Все выветрится, и я растворюсь в океане небытия.