Книга DARKER: Бесы и черти, страница 74 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

Два кучерявых пса оказались вдруг рядом со Стохой, прихватили зубами запястья ниже рукавов. Потянули неспешно, лениво – к распахнутой дверце.

– Э-э, вы чего это?!

Стоха не понял еще, даже голос остался наглым, а вот Мишке впервые стало страшно. Даже сквозь пьяный, искрящийся в голове туман. Поджал, наконец, колени и принялся вставать.

– Не хочу я туда, пустите… Сучары позорные… Не-е-ет!

На последних словах сотоварищ заверещал испуганным зайцем, упал, но собаки не остановились, тащили волоком. Ловко нырнули в дверцу, за ними разом втянулась вся верхняя половина Стохиного тулова. Ноги в опорках еще торчали наружу, дергались, упирались. Рывок – и они исчезли. Музыканты наяривали «Камаринскую», господа дружно хлопали, на полу остался лежать оброненный револьвер.

Мишка поднялся и рухнул снова – теперь вперед. За пазухой хрустнуло, вбилось углом в грудину, вышибло дыхание. Музыка стихла. Вся сразу.

– Что же вы натворили, юноша? – Голос Бирге сделался глухим, да и сам барон вдруг стал заметно ниже ростом. – Вы все испортили своей неловкостью и обязательно об этом пожалеете. Немедленно!

Под коленом вспыхнуло, будто железо расплавленное приложили. Мишка не сразу и осознал, что орет, вопит благим матом, в глазах темно – и вокруг потемнело тоже. Ни музыкантов уже, ни господ, ни свечей, ни сундука – только тусклая керосинка, грязный пол, осклизлые стены, что-то еще, совсем рядом. Детское тело, невыносимо воняющее мертвечиной. Кутенок?

– Уфы, но я фынуфден удалиться, – прошепелявил Бирге, и его лицо поплыло, начало отваливаться кусками. Длинные кудри съехали на пол, дырка в щеке обнажила зубы, ноги словно растаяли, сделались мягкими, но барону хватило и рук. Прополз, цепляясь, к распахнутой дверце, стал втискиваться толчками, извивами, будто гигантский червь. Исчез в проеме, наконец.

Мишка вдруг понял, что тоже ползет – и тоже на руках. Волочит искалеченную ногу, отталкивается здоровой, густопачкает ладони в крови, своей и чужой, давно протухшей. Наткнулся на смитавесон и прихватил с собой. Дверца ждала, оттуда лился приятный теплый свет, звал нырнуть и остаться.

Стать одной из бесчисленных людских фигур, бегущих на месте: теперь Мишка видел сразу всех. Мужчины, женщины, дети. Одинаково голые. С одинаковыми улыбками юродивых. Подвешенные к потолку, которого не разглядеть. Десятки, а может, и сотни. Самые дальние почернели уже, иссохли, но продолжали бежать. С оголенных пятнистых черепов свисали пряди волос, женские груди давно превратились в пустые мешочки, ступни казались огромными, даже у малышей. Вон и Калган, совершенно теперь не похожий на Зверя, – хищник, искавший добычу, но угодивший в западню. Был ли он там, на улице, или давно здесь висит и лишь померещился под шкатулочное бренчание? Вон его люди, а вон и Стоха – ближе всех. Лицо сотоварища перекошено, руки задраны, обвиты чем-то белесым, вроде древесных корней, одежду и обувь с него уже сорвали, тощее тельце смотрится жалким. В пупырках гусиной кожи от холода или от страха. Увидел Мишку, и губы зашевелились беззвучно.

– Входите, юноша, что же вы?! – Сочный голос барона совсем не похож был на давешнее шипение, да и сам Бирге теперь казался прежним. Снова сиял белозубой улыбкой.

Мишка поднял смитавесон, оттянул курок, прицелился в блеск золотого шитья. Щелкнуло звонко, металлом о металл, – и ничего.