Онлайн книга «Спойлер: умрут все»
|
— Это Тишка-Тишка-Тишка! — скороговоркой ябедничают куклы. — Вы мои сладкие, — отзывается Зервас нежно и завершает историю: — Существует дюжина толкований шифра Эйбона, ни одно из которых нельзя назвать точным. Знаешь, как говорят? Хочешь сделать хорошо, сделай это сам. Двадцать лет я бьюсь над расшифровкой, методом проб и ошибок приближаясь к цели. Мишка стал первым трансформированным, кто мог двигаться без поддержки кристалла Игэша. От успеха меня отделял один шаг. И тут вы! Она кидается к Тише, склоняется над ним, почти прижимается щекой к его раскуроченной физиономии, и «вы» рвётся из её глотки волчьим рыком. — Вы-ы! — Рёв опаляет кожу, как пламя. — Рассыпали Надину суть! Убили мою дочь! Проклятые паразиты! Тиша вспоминает про спрятанную в сейфе склянку, про порошок, искрящийся серебром в лунном свете, и вместе с алыми пузырями с его губ срывается изнурительное, как икота, хихиканье. Он не может его сдержать — теперь балом правит истерика: — Хи-хи-хи! Собери её — хи-хи — пылесосом! Он произносит это предельно ясно. Зервас отшатывается. Глаза ведьмы темнеют, зубы обнажаются в оскале. Она впивается ногтями в руку Тиши, резко выгибается к потолку и исторгает протяжный, полный страдания, стон. Куклы откликаются жалобным фальцетом. Веселье Тиши обрывается так же внезапно, как и началось, когда Зервас, отвыв, щиплет и оттягивает его верхнюю губу. — Тише, Тиша. Ты искупишь всё. Обещаю, сладкий. Она проводит ладонью по сырому Тишиному лбу и стаскивает с головы шапочку, высвобождая его взмокшие кудри. — Да ты у нас рыженький. — Зервас, прищурившись, всматривается, будто видит Тишу впервые. — Как смешно. Пришить тебе большие ушки, новый ротик взамен разбитого, носик да глазки стеклянные — и готов Олег Попов. Ты, вроде, любишь веселиться? — Что?! — «Фто?!» — Не переживай, после обращениябольно уже не будет. Мишка через это прошёл — каков зайчик получился, — да и доченек я слегка ушивала… — Чтобы мы стали маленькие, как лялечки! — поддакивают игрушечные сестрички. — …и они не чувствовали ни-че-го. Зервас берёт с подноса нож. Не кухонный, а хирургический — с длинным узким лезвием, по которому змеями струятся электрические отблески кристалла. — Человек должен находится в сознании. Это залог удачной трансформации. Перед началом процедуры я обычно даю настой беладонны, он притупляет… неприятные ощущения, — поясняет Зервас и добавляет буднично: — Жаль, но вы и его разлили. Тиша бьётся в ремнях, словно муха на липкой бумаге. — Знаешь, как работали хирурги во времена, когда единственным доступным наркозом был удар киянкой по голове? — комментирует приготовления Зервас. — Предельно быстро. Хирург с набитой рукой успевал провести операцию за считаные минуты. В противном случае пациент мог не перенести болевой шок и погибнуть. Но ты не пугайся. Моя рука набита. Смысл увещеваний, произнесённых с деланым сочувствием, едва доходит до обезумевшего пленника, распластанного на столе. — Может, тебе деревяшечку дать, чтобы ты прикусил? М-м? Ах да. У тебя же челюсть сломана. Зервас деловито ощупывает живот Тиши, оттягивает кожу под рёбрами, примеряется, чертит на ней толстым синим карандашом. Тиша ёрзает, но Зервас грубо прижимает его ладонью к столу. — Тогда кричи. Здесь отличная звукоизоляция. Кричи всласть. И если думаешь, что будет больно, поверь — мне сейчас больнее. |