Книга 13 мертвецов, страница 145 – Майк Гелприн, Александр Матюхин, Алексей Шолохов, и др.

Ира поморщилась.

– Что-то кисло… Как твой день? Как презентация?

К Вере я поехал один. За неделю состояние жены и сына пусть не ухудшилось, но и лучше не стало. Держался жар. Ирина раздражалась без повода, Виталик рисовал целыми днями, а если не рисовал – аккуратно перекладывал игрушки по шкафчикам, с неподдельным трагизмом объясняя: «Чего-то хочется… Чего-то душа требует…» Хотя с четырех лет Виталик спал по ночам беспробудно, сейчас он просыпался не меньше трех раз за ночь, жаловался на бессонницу, холод или просто отчужденно плакал, не узнавая нас. Не то чтобы меня это пугало – избалованные крепким здоровьем сына, к редким болезням мы относились как к досадным незначительным мелочам, – но за неделю импровизированного госпиталя на дому я устал не меньше пациентов. Продолжать в том же духе не хотелось. Договорились, что пока я гощу у свояченицы, домашние сходят в поликлинику. Может, им что-нибудь выпишут.

Вера встретила меня как всегда радушно. С легким удивлением я почувствовал, что и сам соскучился по ней. Я всегда тепло относился к этой доброй, приветливой и, по-видимому, не слишком счастливой женщине. Мне было жаль, что так резко и безапелляционно в чем-то по молодости набедокурившую Веру родители выдернули из ее жизни, запечатав в своей. Сначала в своей просторной квартире, потом в этом роскошном, но все-таки их, родительском, доме. Как в склепе. Мне казалось неправильным, что Тамара Васильевна и Валентин Петрович навсегда огородили дочь от ее ошибок, ее радостей, ее решений. Хотя сама она, кажется, никогда и не жаловалась. Помогала родителям по хозяйству, ходила с младшей сестрой и ее друзьями в кино и театр, посещала концерты. Однажды летала вместе с нами в Турцию, чтобы, как мы неловко объясняли родителям и друг другу, помочь с Виталиком. Иногда записывалась на какие-то курсы, несколько раз пробовала выходить на работу, но нигде долго не задерживалась – непривычная к чужим людям, не могла вписаться в коллектив. Родители ее за это не упрекали и, как мне казалось, не особо-то и одобряли попытки трудоустройства старшей дочери. Хотя и не препятствовали. Однажды при нас Вера объявила, что устраивается на курсы шитья, так Валентин Петрович только философски пожал плечами: «Ну, коли душа требует, то почему бы и нет. Глядишь, погребальные рубахи нам с матерью сошьешь, срок-то подходит». Это было года три назад. Конечно, обошлось без погребальных рубах, хоронили тестя с тещей как полагается: официальный темный костюм у Валентина Петровича, строгое синее платье у Тамара Васильевны. Насколько я знаю тещу, думаю, оба наряда были подобраны и готовы заранее, возможно, висели в шкафу уже тогда, во время того разговора. Но простые рубашки Вера шила – и отцу, и мне, как и прочую одежду другим родственникам. А еще вязала, неплохо рисовала, лепила на гончарном станке какую-то посуду и играла на пианино. Все – внутри этого дома. Крепко сбитого, основательно построенного, большого и теперь, несмотря на все старания единственной обитательницы, безнадежно опустевшего. Мертвого. Мрачного.

Именно поэтому я никак не мог понять Веру теперь. Да, смерть близких – это всегда больно. Тяжело, особенно когда ты прожил вместе с ними всю жизнь. На их обеспечении, под их опекой… Понятно, тяжело. Но тогда тем более – какой смысл оставаться одной в доме, где все пропитано духом ушедших людей, где каждая вещь несет на себе их отпечаток, каждый угол напоминает о них? Мне казалось, Вера искусственно и неразумно продлевает скорбь, вместо того чтобы отпустить ушедших и наконец-то начать жить своей жизнью. Я перестал ездить к ней, потому что устал ее жалеть.