Книга 13 мертвецов, страница 82 – Майк Гелприн, Александр Матюхин, Алексей Шолохов, и др.

В понедельник Галя ушла к себе на «Эмальпосуду», Дима тоже рванул в гараж – к завтрашнему рейсу готовиться, Софью с Артемкой оставили дома. На обратном пути с работы Галя коробку конфет «Ассорти» купила. Завтра Софью обратно в интернат сдавать, надо напоследок порадовать. За одним столом почаевничать, дружненько.

Метров за пятьдесят от дома ее встретил Пичугин, лицо у него было сердитое:

– Я вот как знал, что затопите!

У Галины кровь в лицо хлынула, сердце упало:

– Что опять? – воскликнула она.

– Не опять, а снова. Иди кран перекрывай, а я, так и быть, помогу приборку сделать, воду убрать.

Галина бегом бросилась к дому. Пичугин – следом. По ступенькам, через одну, потом через две – еще быстрей. Закопошилась у двери с ключами. Нашла, открыла. Сапоги окатило водой. У порога Софья – руки мокрые, платьице все мокрое, стоит по щиколотку в воде.

– Мне бабушка сказала Артемку искупать, – Софья говорила будто извиняясь, и руки почему-то перед собой вытягивала.

Не глядя на дочь, оттолкнув ее в сторону, Галина рванулась в ванную. Раздался истошный вой. Галина выла как зверь, как волчица, потерявшая своего детеныша. Подоспел Пичугин. Из ванной на подкашивающихся ногах вышла Галина, неся голенькое детское тельце. Головка откинута – Артемка. С Артемки вода стекает. Галина повалилась на приступку для обуви, снова завыла. На площадку выскочили соседки – Валентина и Лида Саврасова.

– Скорую, вызовите, кто-нибудь скорую! – на весь дом закричала Галя.

Зарыдала Софья. Сквозь всхлипывания все бормотала, оправдываясь:

– Мне бабушка Клава сказала. Бабушка Клава…

Подбежавшая Лида Саврасова взяла из рук обессилевшей матери детское тельце. Галя не сопротивлялась. Валентина перекрестилась и прикрыла рот рукой. Глядя на нее, перекрестился и Пичугин. Лида стала щупать пульс у Артемки:

– Мертвый, не откачать уж теперь, – выдохнула тихо.

Галина в ярости вскочила, схватила Софью за волосы, начала таскать. Пичугин попытался ее успокоить, но она его отшвырнула.

– Тварь, что ты наделала, тварь! – Галина смотрела на свои руки с пучками волос Софьи и вопила не переставая.

– Мне бабушка Клава сказала Артемку помыть… – хлюпая носом, продолжала долдонить одно и то же слабоумная Софья.

Похороны состоялись в четверг. Народу было совсем немного. В основном соседи.

Рыдала одна Галина. Разрывая гнетущее безмолвие остальных, звучал ее одинокий рев. Она плакала навзрыд, этот плач выматывал ее всю; не оставлял ничего, кроме плача. Она раскачивалась над гробиком сына и, оглушая вечность, выла; никто не смел сказать убитой горем матери, что пора уже закрывать крышку, что кладбищенские работники уже полчаса как ждут. Наверно, муж Дима смог бы, но он стоял в стороне, бесцветный, выжатый, на себя не похожий – тень мужика.

Галину успокаивали – она не слышала; ее пытались поднять с колен – она не чувствовала; ей, полуобморочной, но все еще хрипящей, совали под нос ватку с нашатырем – она не понимала зачем. Не слышала, не чувствовала и не понимала ничего, кроме того, что вот он, ее сынок, ангелочек со вздернутым носиком, мертвый лежит, а она ничего поделать не может. И от бессилия крик ее становился все громче, все неистовей.

Вдруг, в такт раскачиваниям, не открывая глаз, она заговорила:

– Скажите мне кто-нибудь, что это сон. Что я проснусь сейчас, и что мальчик мой засмеется.