Книга Иллюзионист. Иногда искусство заставляет идти на преступление, а иногда преступление – это искусство…, страница 95 – Анастасия Щетинина, Вера Прокопчук, Елена Щетинина, и др.

Я поперхнулся.

– И что вы ему сказали?

– Ну, как обычно, что все в порядке, что у вас есть версии и вы их разрабатываете, что в ближайшее время уже сможете предоставить итоги… Вы же сможете их предоставить?

– Ну, э-э-э…

– Я так понимаю, есть смысл звонить Трехглазому Джорджу?

– Пенни, – тоскливо попросил я. – Не могли бы вы…

– Не могу.

– Буквально на пару часиков!

– Увы-увы.

– Я обещал маме!

– Я буду приносить цветы на вашу могилу.

– Я повышу вам зарплату!

– Ха-ха-ха! – произнесла она без улыбки на лице, однако махнула рукой.

* * *

Мама очень любит ходить со мной на культурные мероприятия: концерты классической музыки, гастроли театра Кабуки, лекции приглашенных ученых и прочие облагораживающие действа. Она надевает свое лучшее леопардовое манто, вооружается моноклем и отгоняет от меня вертихвосток, которые хотят украсть у нее единственное сокровище. Тылы нам прикрывает сумка с Царицей Савской – о, сколько прошмандовок и профурсеток были вынуждены ретироваться, заслышав ее шипение!

В этот раз целью нашего семейного променада стала выставка современного искусства. Вся выставка заключалась в одном-единственном экспонате, которому посвящался буклет на добрую сотню глянцевых страниц. Две трети его заполняли излияния и изрыгания восторга по поводу уникальности, невероятности, замечательности, великолепности и в высшей степени всего прочего этого экспоната. На оставшейся трети располагались фотографии во всех ракурсах – и даже, кажется, снятые изнутри.

Признаюсь честно, хотя и со жгучим стыдом и болью в сердце, что я не поклонник современного искусства. А уж этот экспонат – по сообщению буклета, любезно предоставленный для выставки таинственным меценатом, – был больше всего похож на цветную бесформенную кучу.

Мама сокрушается, что я пошел в отца – грубого, неотесанного мужлана, который не мог отличить Мане от Моне, Гегеля от Бебеля, а Эйзенштейна от Эйнштейна. А также мою маму от той крашеной сучки, к которой впоследствии и ушел. Я не перечу, – в конце концов, стоит признать, папенька не отличался тонким вкусом: оставшаяся после него коллекция элитного алкоголя на деле оказалась омерзительной ядреной «паленкой».

Таинственный меценат скромно маячил в углу, прикрывшись буклетом.

Мама направилась в его сторону, тараном раздвигая посетителей и волоча меня за собой на буксире.

– О, это просто великолепно! – воскликнула она, подкравшись к меценату.

И оглушительно чихнула.

Тот вздрогнул и выронил буклет.

Его огромная непричесанная борода топорщилась во все стороны, напрочь скрывая лицо.

– Очнь пртно, – невнятно пробормотал он.

Борода дрогнула и поползла ему на грудь.

Он нервно схватился за нее рукой, затянутой в скрипучую лайковую перчатку.

Я чихнул.

* * *

Ждать в темноте музейного зала мне пришлось недолго.

– И снова здравствуйте, – сказал я. – Я же предупреждал вас о присохшем клее. А постижерная смесь очень плохо ложится на свои же остатки.

Робот замер, выронив из манипуляторов накладную бороду.

– Тем более, что вас надули, – продолжил я. – Вам продали бороды из запасников местного драматического театра рептилоидов. А у тех аллергия на синтетику и волосы гуманоидов. Вот и делают из кошачьей шерсти.

Робот как-то совершенно по-человечески вздохнул.

– Я так и знал, – печально сказал он. – Я так и знал, что у нас ничего не получится. Я же ей говорил.