Книга Хранители Братства, страница 31 – Дональд Уэстлейк

– Надеюсь, ты весело провел время, брат, – сказал он. – Не подумываешь отказаться от своих обетов?

– О, брат Оливер, – сказал я, – неужели Флэттери не изменил своего решения?

Лицо брата Оливера почти сразу же смягчилось.

– Ты прав, – сказал он. – Я расстроен из-за Флэттери и не должен был срываться на тебе. Что ж, теперь нам пора идти.

Мы обошли дом, не заходя внутрь.

– Совсем никакой надежды? – спросил я.

– Посмотрим, – ответил аббат без особой уверенности. – Всегда остается Дворфман.

– Брат Оливер, – спросил я на следующий день, когда мы вновь готовились покинуть монастырь, – можно ли согрешить во сне?

Аббат ушел глубоко в свои мысли – главным образом, полагаю, из-за вчерашнего неудачного разговора с Дэниелом Флэттери и в ожидании предстоящей встречи сегодня в офисе Дворфмана – и несколько секунд смотрел на меня в полном недоумении, прежде чем переспросить:

– Что? Что?

– Я хотел сказать, – пустился я в объяснения, – допустим, есть некий поступок, являющийся грехом в реальной жизни. И даже если осознанно представлять его – это будет греховным помыслом. Но что, если это происходит во сне? Будет ли это грехом? И если да – то насколько тяжким?

– Брат Бенедикт, – сказал аббат, – я не имею даже смутного представления о чем ты говоришь.

– Ну, смутное-то представление у меня есть, – сказал я. – Это все, что у меня есть – смутное представление.

– Думаю, тебе стоит обсудить этот вопрос, каким бы он ни был, с отцом Банцолини, когда завтра вечером он придет выслушивать исповеди.

– Наверное, вы правы, – сказал я. Я почти услышал тяжкий вздох, что издаст отец Банцолини, услышав мои вопросы. Или это я вздохнул?

– Ты готов, брат Бенедикт?

– Не совсем, – ответил я, – Но насколько возможно.

– Брат Бенедикт, – произнес аббат с отеческим терпением, – думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? Думаешь, я сам не предпочел бы вернуться к своим картинам, вместо того, чтобы опять отправляться в Странствие?

Нет, я так не думал. По моему скромному мнению, брат Оливер получал тайное удовольствие от всех этих Странствий. Вчера он, похоже, очень быстро приспособился к невзгодам внешнего мира, и путешествие обратно с Лонг-Айленда понравилось ему даже больше, чем путь туда, несмотря на провал нашей миссии, и он с нетерпением ожидал сегодняшней поездки. Вчера я заметил, как он прячет под рясу расписание поездов железнодорожной ветки Лонг-Айленда. Сохранение сувениров – верный признак того, что человек наслаждается Странствием. И, как мне кажется, незаконченная «Мадонна с Младенцем» совершенно не занимала мысли брата Оливера.

Ничего из этого я, конечно, не произнес вслух, как и не стал говорить вчера о расписании поездов. Я ограничился двусмысленным, но отнюдь не бунтарским, пожатием плечами и сказал:

– Что ж, думаю, нам пора идти.

И мы пошли. Сперва во двор, где брат Лео хмуро провожал взглядом пролетающий самолет, словно раздумывая: наш он или не наш, затем через большие дубовые двери – снова в бурлящий водоворот внешнего мира.

Хотя внешне я сохранял спокойствие, в душе моей разгорался протест. То, что брат Оливер втайне наслаждался всеми этими поездками, было достаточно плохо. И то, что мой первый опыт Странствия с момента вступления в Орден принес моему разуму уйму совершенно неудобоваримых впечатлений – тоже было скверно. Но хуже всего – осознание того, что я вообще не должен был подвергаться всем этим испытаниям. Я никогда не входил в число ближайших помощников брата Оливера, в ту небольшую группу приближенных, что по сути управляла всеми здешними делами – эту роль исполняли братья Декстер, Клеменс и Иларий. Единственная причина, по которой я оказался вовлечен во все происходящее, заключалась в том, что я заметил название нашего монастыря в газетной статье. Толькопоэтому.