Книга Отравленная для дракона, страница 20 – Кристина Юраш

Цвет и узоры ковра угадывались под ногами лишь смутно, а я задыхался от жара внутри.

Я кончил. Я чувствовал, как извергаюсь в кружевной платок, который хранил ее запах. И от этого наслаждение было еще сильнее. Я застегнул штаны, убрал все следы моего пребывания здесь. Ее одежду я повесил на спинку кресла, а графин поставил на место.

Она спала. Это был тот самый мучительный сон, который наступает после долгой болезни. Я не осмелился коснуться ее снова. Поэтому просто вышел в коридор.

Я вспомнил, как мой папаша навел обо мне справки. И, боясь за то, что однажды все это всплывет в газетах, вычистил мою биографию. Для всех я рос с мамой в пригороде, в красивом домике. Ах, если бы оно так и было…

Уже потом, через месяц, я узнал, что мадам Рамбаль умерла. Умерли все, кто знал меня и мать. Ведь для отца репутация была важнее, чем правда.

'Как вы вышли из комнаты для чтения! Вас же заперли! — слышал я голоса гувернеров.

«Легко! — отвечал я, показывая в руках отмычку, сделанную из шпильки для волос. — Улицы меня многому научили!».

«Вы ведете себя как дикарь! Вам пора забыть то, чему вас научили улицы! Вы — герцог! Вы — наследник огромного состояния! Вы — член высшего общества, — твердили мне. — Ваш отец крайне недоволен вашим поведением!»

«Я тоже недоволен его поведением! Передайте ему, что именно благодаря ему я вырос на улице! И знаю, как отличить хорошее пойло от дрянного и больную шлюху от здоровой!».

«Вы должны вести себя, как благородный господин!», — спорили со мной гувернеры. А я со смехом смотрел на этих чистеньких папиных лизоблюдов с белыми перчатками, с поклонами, надушенных одеколонами в золотых очечках.

Благородный мальчик умер, когда впервые осознал, что вокруг него не роскошная комната и куча слуг, а крысы, сырость и холод. Для того, чтобы я жил, человек во мне должен был умереть. Я делал вид, что я человек, только для того, чтобы не расстраивать маму. Но мамы больше нет. И расстраивать некого!

— Я буду жестоким, я буду тираном, — прошептал я, пожирая взглядом ее лицо и тело. — Я не позволю никому коснуться тебя без моего разрешения. Я даже готов сжечь твое платье,если узнаю, что его касались мужские руки. Я буду задыхаться от ревности, когда кто-то целует тебе руку. И я буду готов сжечь твою перчатку в камине. Да, я куплю тебе новое платье, новые перчатки, новые украшения. Да, я ревнивое чудовище. Я знаю это. А знаешь почему? Потому что я хочу, чтобы ты принадлежала только мне. Ты для меня — святыня. И я никому не позволю тебя осквернить. Перед всеми я буду любящим и заботливым. И только двери нашей с тобой спальни будут знать, какое я чудовище на самом деле… Я хочу, чтобы ты лежала на кровати, а твоя рука скользила между бедрами, чтобы на твоей белой коже остались следы моей страсти. А ты хотела еще и еще… Я буду ждать, когда ты поймешь, кончая на моем члене, что только чудовище способно защитить тебя от других чудовищ.

— Это что значит? — заорал незнакомый мужчина, размахивая газетой, как мечом. — Где ваш муж?

Соображала я туго. В голове все еще стоял звук раскрываемой двери. Обычно я с улыбкой отвечала: «Он уехал по делам, но скоро вернется. Если у вас есть что обсудить, я ему передам!».

Некоторые джентльмены наотрез отказывались разговаривать с женщиной, глядя на меня снисходительным взглядом: «Дорогая, а ты запомнишь хотя бы половину из того, что я тебе сказал?».