Книга Отравленная для дракона, страница 71 – Кристина Юраш

Что-то изменилось во мне. А я не понимала, что именно.

До этого мне было плевать, поела я или нет. Но сейчас тело, словно вспомнило, что оно живое, требовало еды.

Дуя на вилку и обжигая язык, я проглатывала куски, чувствуя, как по телу пробегает волна приятного тепла. Чай согрел мои пальцы, как я направилась с кружкой чая по лестнице вниз, чтобы проверить почту. Сегодня должны приехать за платьями и за остатками картин. И книгами.

Теперь я хоть и чувствовала себя капитаном тонущего корабля, но я задумывалась о спасательной шлюпке. Ведь однажды у меня может быть и другой корабль. И не обязательно идти ко днувместе с этим.

Я достала газету. Опять неприятное чувство сдавило горло. «Экстренный выпуск!». Я скоро вздрагивать будут от этой надписи.

Я развернула ее, пытаясь мысленно подготовить себя к тому, что увижу, как вдруг увидела несколько портретов. «Истории разрушенных жизней!», — прочитала я заголовок.

Кажется, я поперхнулась чаем, видя на фотографии ту самую старушку, которой я дала деньги на лечение сына.

«Я ни медяка не получила от банка!», — призналась сегодня утром миссис Маргарет Брэнниган. Одна из обманутых вкладчиков. «Мой сын болен, а я верила банку Лавальд! Я была у мадам Лавальд, но она ничего мне не дала! Поэтому я требую справедливости! Я требую, чтобы мне вернули мои десять тысяч! И я очень надеюсь, что милостивый король даст хоть какую-то компенсацию!»

Что? Что значит «ничего не дала»? А как же «вот вам десять тысяч»? А как же «храни вас боги!».

Я смотрела на нее с негодованием, читая, какими грязными эпитетами поливает меня эта женщина. И у меня рука дрожала от негодования.

Вся газета была посвящена историям. И на последней странице я увидела Анетт и ее семью. Утром они дали интервью о том, что ничего не получили. И требуют справедливости у короля. Только вот на руке Анетт сверкало обручальное кольцо. Они очень надеются на компенсацию от короля.

Я чувствовала себя растоптанной и оплеванной. От гнева у меня даже дрожали руки.

— Да лучше бы я выбросила эти деньги! Ей-богу! — закричала я, а холл многократным эхом повторил мои слова.

Слезы затянули глаза мутной пеленой. Слезы гнева и бессилия. Я швырнула газету на пол, возвращаясь в свою комнату.

Значит, король объявил, что частично будут гаситься долги. Видимо, с продажи поместья. И люди, потеряв стыд и совесть, даже те, кому я заплатила, громче всех визжат о том, что ничего не получили…

Я смотрел на развернутую газету.

— Что? Эта бабка при мне получила деньги! — прорычал я, слыша, как за газетой вздыхает Флори.

Она отдала им свои серьги — не его, не банка, свои. А теперь эти же люди лгут в газетах, будто она их обманула. Как будто её слёзы — это реквизит, а не кровь, выжатая из сердца.

Меня тошнит от этой лжи. От того, что кто-то может дотянуться до неё взглядом.

Её боль — моя святыня. И если они думают, что могут использовать её ради нескольких монет, то лучше заранее заказать гроб.

— Кто-то пустил слух, что король будет выплачивать компенсации. Теперь всё — «бедные и несчастные». У всех в глазах слёзы. Деньги, как говорится, лишними не бывают!

Я пролистал газету.

Не нравилось мне, что мадам Лавальд мелькает слишком часто. Я сжал газету так, что бумага треснула по шву.

В горле пересохло — не от злости.