Книга Отравленная для дракона, страница 81 – Кристина Юраш

— И сколько здесь? — спросил Мархарт.

— А ты пересчитай, — ответила я.

«Пусть считает… Сообщи страже!» — послышался темный шепот в душе.

— Я знал, что ты без денег не останешься. Знал, что ты выкрутишься. Знал, — посмеивался Мархарт. Его тон, его походка, его манера держаться тут же изменились. — Такова твоя натура!

— И именно поэтому ты решил променять меня на бездарную певичку, которая только и умеет, что тратить деньги! — съязвила я, чувствуя, как в горле встает ком обиды. Деньги. Он забирает мои деньги… Ему мало того, что он ограбил меня, так он еще вытрясти из меня последнее.

Я подошла к столу, отвернувшись, словно изображая смертельную обиду.

Мархарт достал мешочек и стал рассматривать его содержимое. Я слышала, как позвякивают деньги.

Моя рука потянулась к бумаге. Глаза смотрели на чернильницу. Осторожно, чтобы не привлекать внимание шорохом, я стащила бумажку.

— Ты что? Продала коллекцию картин? Неплохо! — усмехнулся Мархарт за спиной. Я взяла в руки перо, а потом быстро написала: «Мархарт в своем поместье». И тут же нарисовала знак стражи.

Сжав бумажку в руке, я сунула ее в карман.

— Тут почти сто тысяч, — довольно произнес Мархарт. — Приличная сумма!

Я скрипнула зубами.

Краем уха я уловила, как он встал с кресла. Скрип. Звяканье монет. И развернулась.

Мархарт смотрел на меня.

— И серёжки тоже! Тут камушек приличный. Они тысяч на восемь вытянут! — произнес Мархарт, а я мотнула головой. — Давай-давай-давай… Снимай… Они мне пригодятся…

— Я и так дала тебе достаточно, а про серёжки — забудь! — произнесла я, вставая с кресла.

— Ты — моя жена! — произнес Мархарт. — И ты обязана подчиняться мне! К тому же в этом доме нет ничего твоего! Всё это куплено на деньги моего банка!

Душа негодовала. Я чувствовала, как у меня скрежещут зубы.

Эти серёжки для меня теперь значили намного больше, чем все украшения в доме! Они стали для меня символом. Возвращение серёжки — это возвращение частички меня.

Но тело почему-то напряглось. Оно чувствовало опасность, словно животное. И шептало совсем другое.

«Отдайему серёжки, а сама сообщи страже! Быстро напиши письмо и брось его в ящик!» — послышался темный шепот в глубине души. — «Сдай его с потрохами! Пусть его повесят! Он это заслужил…»

Мысль про то, что он взойдет на виселицу, вдруг стала такой явственной. Словно я увидела, как ветер треплет его грубую рубаху, а палач надевает на шею петлю.

Как народ затаил дыхание… Как он плачет, умоляет пощадить…

Душа дрогнула. Ей всегда и всех было жаль.

Когда я сняла первую серёжку, пальцы не дрожали. Они не хотели слушать душу, которая шептала: «Пожалей его». Тело знало: милосердие — это тоже яд. И оно больше не будет его пить. Но сердце не знало жалости к тому, кто однажды пытался его остановить. Оно забилось. Гулко, радостно, словно предвкушая момент чужой смерти.

Тело словно вдохнуло свежий морозный воздух. Мои глаза внимательно смотрели на Мархарта, словно его уже вешают, а я пытаюсь не пропустить ни секунды. И в каждую эту секунду я вкладываю всю боль, которую я испытывала по его вине.

Мурашки разбежались по телу, и я затаила дыхание.

— Подавись, — глухо сказала я, подавая серёжки.

Он протянул руку — и в этот миг, когда пальцы почти соприкоснулись, его другая рука выхватила из-за пояса нож. Острие блеснуло в свете камина.