Онлайн книга «Жена двух драконов»
|
Воцарилась тишина, еще более гнетущая, чем в пиршественном зале. Она длилась вечность, и дочь мэра чувствовала, как под этим коллективным взором тает ее воля, словно воск свечи. Наконец отец заговорил. Голос его прозвучал тихо, но отчетливо, нарушая мертвый покой зала. — Венетия, — произнес он с неестественной, хрупкой ласковостью, от которой стало еще страшнее. Эта нежность напоминала тонкий лед над бездной. — Достопочтенные господа хотят посмотреть на тебя. Фраза повисла в воздухе. «Посмотреть на тебя». Такая простая, безобидная на поверхности — и чудовищная здесь и сейчас. Венетия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Взгляд метнулся по лицам послов: Симей смотрел с холодным любопытством, Либей — с ленивым интересом, а старик Джидей — с пронзительной, изучающей похотью. Девушка обвела их глазами и изящно поклонилась — сработал рефлекс, вбитый годами воспитания. Тело действовало само, пока разум отчаянно пытался осознать происходящее. Гости продолжали молча смотреть. Что делать? Улыбаться? Говорить? Она чувствовала себя актрисой, забывшей роль и название пьесы. Сделав глубокий вдох, Венетия попыталась вернуть самообладание. Голос ее дрогнул: — Мы рады приветствовать достоп… Но отец прервал ее. Резко. Бескомпромиссно. Ласковый тон испарился без следа. Слова, которые он произнес, прозвучали негромко,но для дочери они прогремели как удар грома: — Сними одежду, Венетия. Приказ повис в ледяном воздухе, словно острые осколки стекла, готовые обрушиться вниз. Казалось, даже пылинки в столбе лунного света замерли в ужасе. Ноги Венетии подкосились, мышцы ослабли, и она едва удержалась на месте, судорожно напрягая икры. Твердый пол внезапно показался зыбкой трясиной, готовой поглотить ее. Зачем⁈ Вопрос пронесся в сознании ослепительной вспышкой, не находя ответа. Разум, пытаясь защититься, лихорадочно цеплялся за самые нелепые объяснения: может, это какой-то забытый старый обряд? Может, на платье пролили яд, и его нужно немедленно сбросить? Но холодная, пронзительная уверенность в голосе отца разбивала эти хрупкие надежды в прах. Она смотрела на отца, вытаращив глаза и приоткрыв рот, будто надеясь, что он отменит жестокий приказ. Ее взгляд был немой мольбой, полной детского недоумения и надвигающегося ужаса. Она вглядывалась в его знакомые черты, пытаясь найти там того человека, который качал ее на коленях, учил распознавать травы в горах и чьи руки были для нее олицетворением безопасности. Но лицо, встретившее ее взгляд, было маской. Бледной, высеченной из мрамора скорби и непоколебимой решимости. Его губы были плотно сжаты, а в уголках глаз залегли тени, которых она раньше не видела. В его позе не было ни злобы, ни сладострастия — лишь каменная, нечеловеческая отрешенность палача, знающего, что его приговор справедлив и неизбежен. Но он молчал. Его молчание было страшнее любого крика. Оно было стеной, о которую разбивались все ее надежды, и приговором, не требующим оглашения. В этой тишине она услышала свое собственное сердце — оно колотилось где-то в горле, бешеным, неровным стуком, грозя разорвать ее изнутри. Воздух в зале стал густым, как смола, и ей не хватало дыхания. Она ловила ртом этот отравленный воздух, и каждый вдох обжигал легкие. Проглотив подступивший к горлу комок, горький и огромный, она ощутила, как по телу разливается странное, леденящее оцепенение. Это было не спокойствие, а паралич воли перед непостижимым ужасом. Ее сознание, еще секунду назад метавшееся в поисках спасения, вдруг отступило, уступив место пустоте. Она увидела себя со стороны — маленькую, беззащитную фигурку в центре огромного, враждебного пространства, окруженнуючетырьмя молчаливыми истуканами. И поняла, что выхода нет. Бегство? Сопротивление? Это означало бы смерть. Не только для нее, но и для отца, для всех этих людей, чьи жизни висели на волоске воли этих тучных, равнодушных людей в парче. |