Книга Измена. Попаданка в положении, страница 144 – Елена Белильщикова

Я боялась, что после этого поцелуя все скатится в пошлость. Что Филипп начнет приставать ко мне, лезть, настаивать на близости. Но… к счастью, я ошиблась. Он вел себя поистине благородно. И эта ночь действительно вышла чудесной. Мы много говорили в промежутках между питьем отвара. Который Филипп педантично давал мне каждый два часа, не позволяя себе отвлечься ни на самые интересные рассказы, ни на самые сладкие поцелуи. А еще он слушал… о, с каким упоением он слушал каждое воспоминание! Глаза его горели, щеки распылались, он переживал за нас прошлых так, словно… и вправду был не совсем в здравом уме. Потому что я видела: он помнил, помнил, но… ощущение было, что вспоминал все это будто через мутное стекло. Лишь очертаниями воспоминаний, а не ими самими полностью. Я же рассказывала все подробно, с деталями.

А еще Филипп… выполнял свои обещания. Он целовал меня за каждое воспоминание. И как, как же целовал! То покрывал бережными поцелуями запястья, то кончики пальцев и ладони. То касался шеи своими требовательными губами, но не оставлял следов. То целовал плечо. И ни разу не коснулся более пошло. Но потом, уже почти на рассвете, когда был выпит последний глоток отвара,я перехватила больной, почти безумный взгляд Филиппа. Такой, словно ему дробили кости тяжелой кувалдой прямо на моих глазах.

— Прости меня, — выдохнул он обреченно, не веря, что я прощу или отвечу что-то. — Ничего не говори, пожалуйста. Просто поверь. Я люблю тебя. И всегда любил.

Я и не успела ничего ответить. Он зажал мой рот ладонью, легко опрокидывая меня на простыни. Сводя мои запястья одной рукой, удерживая меня, как пленницу, в этой таверне. И посмотрел мне в глаза.

— Я хочу тебя. Но не… буквально. Я хочу боготворить тебя. Чтобы ты ощутила мое признание, мои чувства не словами. Которым ты все равно не поверишь. Клянусь, я не сделаю ничего дурного тебе. Прошу… доверься мне сейчас. Дай мне шанс. Всего один.

Конечно, мне снова стоило вспомнить про поруганную гордость. Про любовницу. Сказать, что уже наступил рассвет. И отвары пить мне больше не нужно. Я должна была вытолкать Филиппа взашей к Амели, но… не смогла. Первый барьер был разрушен еще тогда, в начале ночи, когда Филипп поцеловал меня, а я не оттолкнула его. Не оттолкнула и сейчас. А ночь… этой ночью мы оба очень держались в рамках. До самого рассвета.

— Я согласна, — шепнула со слезами я, так же, как шептала однажды на свадьбе: «Да», доверяя и тело, и душу свою.

Филипп с благодарностью взглянул на меня и отпустил мои руки, медленно потянув платье на себя, раздевая. Я стыдливо свела бедра и покачала головой.

«Нет, нет, ребенок… Я не поддамся чувствам, если есть риск навредить малышу!» — я не сказала этого вслух. Но Филипп все прочитал на моем лице и покачал головой. И ответил… будто теми же словами.

— Клянусь. Я не наврежу.

И снова я доверилась ему, оставшись обнаженной на кровати. И Филипп не обманул. Он просто… не давал мне шевелиться. Осыпая легчайшими, невесомыми поцелуями каждый сантиметр моего тела. По сотне тысяч раз. И признаваясь в любви каждой клеточке моего тела. Тихим хриплым шепотом, сбитым от желания и чувств. И снова, в третий раз за вечер, я готова была поклясться, что ресницы Филиппа были влажны.

Это… был особенный момент. Когда рассвет заливал розовыми и золотыми лучами мое обнаженное тело. Когда поцелуи Филиппа дразнили даже не тело, а душу мою. Настолько легкими и невесомыми они были, нарочно, чтобы… не вызвать слишком сильное желание и не навредитьэтим ребенку. Филипп целовал меня по-особому под лучами восходящего солнца. Как свою богиню, у чьих ног он был сейчас смиренным рабом. И время утратило для нас смысл. Оно потекло расплавленным медом по коже, когда я отвечала… выгибаясь всем телом навстречу его губам. И запястья, и предплечья, и шея… все это Филипп осыпал поцелуями, не останавливаясь ни на секунду. Словно нам было отмерено слишком мало времени самим небом. И Филипп, чувствуя это, стремился урвать его побольше. Я видела, я чувствовала, как сильно он желает меня. Но ни звуком он не выдал своего желания. Только обожествление меня… когда я видела только вину, скорбь и мольбы о прощении в его огромных, сияющих чистотой глазах. Это нельзя было подделать. Это… было прекрасно.