Книга Последний гамбит княжны Разумовской, страница 47 – Ульяна Муратова

Я повернулась к нему и поблагодарила искренне, от всей души:

— Спасибо, Александр. Вы просто не представляете, как много сделали для меня. Я бесконечно признательна за спасение.

— Я дал вам слово, — одними уголками губ улыбнулся он. — А я всегда держу данное слово.

Мы с Авророй закрыли дверь, которая словно набухла и стала сочиться тьмой.

— Страх-то какой… — пробормотала сестра и тут же потребовала: — А ну, рассказывай!

Я сначала поделилась с ней своими злоключениями, а затем присовокупила некоторые соображения. По крайней мере те, что не боялась озвучивать вслух.

— Дела-а-а… — протянула сестра. — Знаешь… судя по всему, завтра нас ждёт скандал. Большой такой скандалище… Врановский Берскому этогоне спустит, помяни моё слово.

— Как бы не вышло чего… — прошептала я, поглаживая Лазурку, лежавшую на подушке тряпочкой.

— Да, не хватало ещё новой напасти в добавок к… — я зажала сестре рот, оборвав на последнем слове и скосила глаза на клубящиеся у двери тени.

Мало ли, с Врановского станется оставить не только защитников, но и соглядатаев.

Нет, до тех пор, пока мы не разделим кровь, доверять ему безоговорочно нельзя.

Аврора понятливо кивнула, опасливо посмотрела на дверь и сказала:

— Давай спать.

Мы легли, и я уставилась в потолок.

Серая хмарь за окном едва-едва дала проклюнуться новому дню, а я всё так же лежала в постели без сна. Уснуть не смогла — раз за разом прокручивала в мыслях события последних дней и обдумывала свои поступки. Мне также чудился запах полыни, предвестницы смерти.

Правильно ли доверяться Врановскому?

Не ведёт ли он двойную игру? Не прячет ли истинный лик под маской галантности? Слухи о во́ронах ходят самые разные, в том числе нелестные.

Или зря я в нём сомневаюсь? Не хочет человек в этом серпентарии никому открываться, так это его право. Речь-то не только обо мне. Все Разумовские и некоторые Ведовские эмоции чуять умеют. Мужчины хоть и не способны их забирать, но понимают и манипулируют ими прекрасно.

До установки эмоционального блока они вообще практически такие же, как все. И веселятся, и пошутить любят, и подурачиться. Иван раньше был совсем другим. А потом в нём дар проснулся, и отец помог ему отринуть эмоции, потому что иначе его же дар мог сыграть с ним злую шутку.

Вот так нашлёшь на окружающих дикий ужас, сам же и будешь от него трястись. Без блока Разумовские сами подвержены собственным воздействиям, поэтому он необходим. Поначалу это тяжело, бывают и срывы. Но с возрастом наши мужчины становятся всё холоднее и холоднее. Забывают, наверное, каково это — чувствовать. К старости и вовсе осечки случаются. Утрачивают тонкость восприятия, не считывают нюансы. Бьют по базовым эмоциям, по тем, которые скорее инстинкты. Страх, к примеру. Или похоть. Или скука.

Ходит семейная байка о том, как несколько поколений назад князю Разумовскому надоели гости, и он наслал на них дикую скуку. Хотел, чтобы уехали поскорее. А один старичок взял и умер. От скуки, да. Переполох был жуткий. Может, и оправданыамулеты Врановских. Зато от скуки не помрут…

Незабудка всю ночь дежурила у Лазуркиной подушки, то взволнованно облизывая ей мордочку, то осторожно грея пушистым хвостом, однако я видела, что болезной уже много лучше. Она, конечно, пока изображала жертву изгнания на болото, но в один момент забылась и задней лапой почесала ухо. А потом опомнилась, распласталась на подушке и к тарелке с печеньем, стоящей у Авроры на столе, потянулась якобы из последних сил — на одних куничье-волевых.