Книга Семь моих смертей, страница 161 – Ефимия Летова

Слутова Марана.

- Всё изменилась, – сказала я, не имея возможности признаться ему иначе. – Я изменилась.

- Да. Очень. Словно уголёк разгорелся пламенем. И поджёг всё вокруг. Согрел.

Он уже целовал меня, губы, шею, плечи, одновременно бережно расстёгивая пуговки платья.

- Простите меня.

- Ривейн… по своей воле я не уйду ни к кому другому, – в промежутках между поцелуями выдохнула я.

…Это было единственное обещание, которое я действительно могла ему дать.

Я хотела сделать прецедент традицией, однако ранним утром пришлось ретироваться в собственную комнату. Пресловутые женские дни всё же начались, я приняла ванну, переоделась и принялась расхаживать по комнате взад и вперёд, не без облегчения понимая, что шансов забеременеть до коронации практически не осталось. Возможно, после моей не в меру плодовитой матери природа действительно решила отдохнуть на дочери. Я вспомнила слова Мараны о «крысёныше», которого она собиралась держать во дверце. И в бессильной ярости слепо уставилась на лежащие на столике пяльцы с вышивкой. Да, облегчения определённо было больше, чем сожаления. Марана Дайс безусловно привлекала мужчин, уж не знаю, чем именно, но они – Персон, Брук... Ривейн теряли от неё головы. Мне тоже она показалась элегантной обворожительной в своей сдержанности сьерой. Но только в самом начале. Было в ней что-то неискоренимо мерзкое.

Как так получилось, что от страха перед этим так и не случившимся ребёнком, я дошла за страха за него?

Дзынь.

Опустила взгляд на пол и увидела упавшую иголку. Иголку, к которой не прикасалась.

...Далая зашла в комнату, принялась кружить надо мной с дневной одеждой. Скоро должен был прийти лекарь. А смысл в его приходе, если и так понятно, что ничего не вышло?

Я молча оттолкнула протянутую руку фрейлины, и она, осторожно положив платье и прочее на кровать, торопливо отошла к двери, ожидая приказа: выйти или остаться. А я привычно опустилась на пол у кукольного домика. Посмотрела на стоящий вместо розового пуфика столик с розой под стеклянным колпаком.

Чувствую себя такой же розой. Я задыхаюсь здесь. От этого вранья и одиночества, от страха и беспомощности – задыхаюсь!

- Далая…

- Да, сьера?

- Скажи, с того момента, как я стала жить в этой комнате, здесь что-то менялось в обстановке?

- Н-нет, сьера. Кажется, нет. Прошло меньше года...

- Ты помнишь, как здесь очутилась эта игрушка?

- Но…

- Просто ответь. Не думай.

- Она стояла здесь с самого первого дня, как вы сюда переехали.

- Я привезла её из дома?

Фрейлина заколебалась, и её неуверенность была… странной.

- Не думай, – подбодрила её я. – Просто ответь.

- Нет, сьера. Насколько я поняла, это подарок.

- Чей?

- Не могу быть уверена,сьера…

- Говори!

- Его Величества…

- Ривейна? – изумилась я в первый момент, а потом до меня дошло. – Его Величества Персона?

- Да, сьера.

- Откуда знаешь? – спросила я, ожидая услышать «так вы же сами мне и сказали» и поймать ещё один настороженный или сочувственный взгляд. Но фрейлина потупилась.

- Я же работала простой горничной. От нас особо-то ничего не утаивают, сьера, не обращают внимания. Видела я этот домик раньше, он в кабинете Его Величества стоял. Тканью накрытый. Я думала, очередная клетка, приподняла тряпку и увидела. Красота, сьера, верно? И спальня ваша такая же точно, один в один. Его Величество был очень хорошим человеком. Я… я понимаю, как трудно вам было после его смерти, сьера, – она покосилась на меня с испугом от собственной дерзости. Я выдавила ободряющую улыбку.