Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 28 – Людмила Вовченко

— Потому что я не просто причёскирисую, — спокойно ответила Елизавета. — Я рисую характеры. Власть. Движение. Людей такими, какими они хотят себя видеть.

Сестра посмотрела на неё пристально, словно впервые по-настоящему.

— Вы… совсем другая, — сказала она тихо. — Раньше вы тоже говорили красиво. Но это было… пусто. А сейчас — будто вы знаете, что делаете.

Елизавета усмехнулась. Самоирония проснулась мгновенно.

— Скажем так, я наконец занялась тем, что умею. И тем, что мне действительно интересно.

В этот момент в дверях появилась монашка. Она держалась осторожно, как человек, привыкший не мешать, но любопытство оказалось сильнее.

— Простите, госпожа, — сказала она. — Я услышала голоса…

— Заходите, — махнула рукой Елизавета. — Вы как раз вовремя. Скажите мне, сестра, как вы думаете… женщине обязательно уходить в монастырь, если жизнь вдруг оказывается куда шире, чем она ожидала?

Монашка растерялась, покраснела, но не отвела взгляда.

— Я… я никогда не думала об этом так, — призналась она после паузы. — Я полагала, что путь уже выбран. Но… я ведь и правда ещё не постриглась.

— Вот именно, — мягко сказала Елизавета. — А значит, у вас есть выбор. И, возможно, у вас есть талант. Или просто желание жить не в тени.

Она увидела, как в глазах монахини мелькнуло что-то новое — страх, смешанный с интересом. И это было хорошо. Очень хорошо.

Работа захватила их всех. Сестра подавала бумагу, монашка осторожно держала свечу, чтобы свет падал ровнее. Они спорили о тканях, о цветах, о том, что позволительно, а что нет. Елизавета ловила себя на том, что говорит быстро, увлечённо, иногда резко, но не из раздражения — из азарта. Она зажигала. И видела, как загораются другие.

Где-то ближе к полудню принесли письмо.

Плотная бумага, аккуратный почерк. От Екатерины.

Елизавета читала и улыбалась всё шире. Апартаменты. Временные — пока, но с возможностью остаться. Портнихи — лучшие, проверенные. И в конце, будто между прочим, приписка:

«К слову, господин Ржевский передавал вам привет. Настойчиво.»

Она фыркнула — совершенно не по-дворянски.

— Ржевский? — переспросила она вслух. — Это ещё кто?

Сестра расхохоталась так, что даже прикрыла рот рукой.

— О, это имя вы забыли очень вовремя, — сказала она. — Сердцеед. Бабник. Любимец двора и головнаяболь её величества. Говорят, женщины по нему с ума сходят.

Елизавета подняла бровь.

— И при чём здесь я?

— Вот этого я как раз и не знаю, — пожала плечами сестра. — Но слухи… слухи говорят, что вы его всегда раздражали.

— Прекрасно, — пробормотала Елизавета. — Значит, день удался.

Она снова посмотрела на свои рисунки, на линии, на замыслы, и вдруг ясно поняла: что бы ни задумала Екатерина, что бы ни скрывалось за этим именем — Ржевский, — назад дороги уже нет. Она вошла в игру. И, что самое странное, ей это нравилось.

Очень.

Елизавета поймала себя на том, что улыбается — не жеманно, не светски, а по-настоящему. Так улыбаются люди, у которых внутри наконец-то сошлись линии, долго бродившие врозь. Бумага перед ней была испещрена быстрыми, уверенными штрихами: силуэты, линии плеч, вырезы, причудливые изгибы причёсок. Она рисовала не просто наряды — она рисовала характеры.

Екатерину она снова и снова видела как солнце. Не нежное утреннее, а полуденное, тяжёлое, властное. Лучи — это золото, медь, отблеск алого. Высокие причёски — не ради пышности, а ради масштаба. Чтобы входила — и воздух менялся.