Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 27 – Людмила Вовченко

Он резко отмахнулся от мысли.

Нет. Он слишком хорошо знал этот двор, чтобы верить в внезапные превращения. Здесь не меняются — здесь учатся скрываться лучше.

И всё же приказ Екатерины был недвусмысленным.

«Присмотреться».

Он не собирался ухаживать. Не собирался флиртовать. Тем более — спасать. Он просто будет наблюдать. Смотреть. Проверять. Ловить несостыковки.

И если Елизавета Оболенская снова окажется той самой — он это увидит первым.

Мысльо маскараде неожиданно перестала быть скучной.

Он вспомнил, как Екатерина говорила о нём — «слишком долго свободен».

Слишком удобно.

Слишком независимо.

Женитьба была для него не страхом — а клеткой. Он видел достаточно браков, чтобы знать: за красивыми союзами чаще всего скрывается усталость, раздражение и тихая ненависть.

Нет.

Он не для этого.

Но почему тогда имя Оболенской не отпускало?

Он медленно выдохнул, усмехнулся самому себе и пошёл дальше по коридору, где уже начинали сгущаться слухи о грядущем бале.

— Посмотрим, — тихо сказал он. — Что ты за птица теперь, госпожа Оболенская.

И впервые за много лет в его голосе прозвучало не презрение — а интерес.

Глава 6.

Елизавета проснулась с тем странным, почти забытым чувством, которое в прошлой жизни приходило к ней только перед большими показами и ответственными проектами: в голове уже было тесно от образов, линии наслаивались одна на другую, цвета вспыхивали и гасли, как искры, а руки зудели — срочно нужно было что-то рисовать, чертить, фиксировать, пока всё это не рассыпалось.

Она села прямо в постели, не зовя горничную, нащупала на прикроватном столике бумагу и карандаш. Бумага здесь была грубоватая, чуть желтоватая, карандаш — мягкий, оставляющий тёмный след, но сейчас это было даже к лучшему. Не до изысков.

Сначала — Екатерина.

Елизавета поймала себя на том, что рисует не лицо, а силуэт. Широкий, уверенный, тяжёлый внизу и словно светящийся сверху. Солнце — да, именно так. Не юная, не эфемерная, а большая, властная звезда, вокруг которой всё вращается. Волосы — не просто уложенные, а поднятые, как корона, но не жёсткая, а живая, будто сотканная из света и движения. Она провела несколько быстрых линий, добавила объём, отметила, где должны лечь пряди, как они могут подчеркнуть шею, плечи, осанку.

— Солнце… — пробормотала она себе под нос и усмехнулась. — Ну конечно. Кто же ещё.

Дальше пошли фрейлины.

Здесь рука стала быстрее, увереннее. Лебеди. Длинные линии шеи, плавные изгибы, крылья — нет, не крылья, но намёк на них в складках ткани, в силуэте причёски. Она мысленно уже видела, как они двигаются по залу, как их головы чуть склоняются, как блестят украшения в волосах. Не одинаковые — нет, это было бы скучно, — но объединённые общей темой, единым ритмом.

Она рисовала и почти не замечала, как в комнате стало светлее, как скрипнула дверь.

— Госпожа… — неуверенно начала сестра мужа и замолчала, увидев стол, заваленный бумагами.

Елизавета подняла голову, моргнула, будто возвращаясь из другого мира, и улыбнулась — широко, по-настоящему.

— Посмотрите, — сказала она и, не вставая, поманила сестру к себе. — Только честно. Что вы здесь видите?

Та подошла, наклонилась над листами, сначала нахмурилась, потом глаза её расширились.

— Это… — она запнулась, подбирая слова. — Это будто живое. Я не понимаю, что именно, но… красиво. И как-то сразу ясно, что это для двора.