Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 56 – Людмила Вовченко

Елизавета криво улыбнулась.

— Отлично. Значит, план такой: сегодня я еду в город. В аптеку — за своими “греховными” баночками, — она подмигнула и тут же вспомнила монашку. — И да, монашку тоже возьмём. Пусть привыкает к жизни. А потом… потом мы пойдём туда, куда указывает письмо. И если кто-то там решит, что вдову можно обмануть… — она чуть прищурилась. — Я ему объясню. Красиво. С укладкой. Но объясню.

Сестра вдруг тихо рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты невозможная.

— Я профессиональная, — парировала Елизавета и почувствовала, как внутри возвращается её привычнаясила — та, что всегда спасала её в салоне, когда перед тобой капризная звезда и десять минут до выхода на красную дорожку.

И всё же… когда сестра вышла, Елизавета осталась у окна и задумалась о другом: о том, как военный смотрел. Как будто видел в ней не вдову и не слухи, а женщину. И о том, что где-то в зале приёма, среди шелестящих платьев и улыбок, живёт ещё один мужчина — Ржевский — который, кажется, всё ещё считает, что может играть женщинами, как картами.

— Ну-ну, — прошептала Елизавета, поправляя на шее ленту. — Попробуй. Только предупреждаю: я не фрейлина. Я — катастрофа с хорошим вкусом.

Глава 13.

В город они выехали рано — в то самое время, когда небо ещё не решило, быть ему серым или голубым, и висело над землёй, как недошитый кусок ткани: уже понятно, что будет красиво, но пока всё в наметке. Колёса кареты лениво шуршали по дороге, подскакивая на камнях и корнях, и каждый такой толчок отдавался в спине так, будто эпоха специально проверяла Елизавету на прочность: «Ну что, модистка, привыкла к мягким креслам? А вот тебе — реальность».

Она сидела напротив сестры покойного мужа, а рядом — монашка, та самая «информаторша», которая когда-то казалась Елизавете лишь мостиком из монастыря в жизнь, а теперь… теперь эта женщина становилась чем-то вроде соучастницы. И это было странно: соучастница в грехе помады. Соучастница в грехе свободы.

Монашка держала руки сложенными на коленях, но пальцы её то и дело нервно теребили край рукава — видно, она одновременно боялась города и… ждала его. Ждала так же, как женщина ждёт первое свидание после долгих лет одиночества: страшно, неловко, но сердце всё равно бьётся быстрее.

— Ты уверена, что нам надо именно туда? — спросила сестра, глядя в окно, где мелькали деревья и редкие избы.

Елизавета кивнула, прижимая к ладони письмо.

— Уверена. Оно слишком конкретное, чтобы быть чьей-то поэзией. Адрес, имя… И вот это, — она постучала ногтем по строке, — «потребуй у писаря книгу долговых отметок». Если человек пишет так, значит, он не мечтал. Он действовал.

Сестра вздохнула. Её взгляд стал жёстче.

— Если они… если они правда присвоили… — она не договорила, потому что у таких слов есть вкус: горький, металлический.

— Тогда у них будет день плохих новостей, — сухо сказала Елизавета. И сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.

Монашка подняла на неё глаза — серьёзные, настороженные.

— Ты говоришь так, будто… будто знаешь, что делать.

Елизавета усмехнулась, но без хвастовства — скорее с самоиронией.

— Я в своём времени знала, как успокоить женщину, у которой волосы не так лежат перед выходом в свет. Поверь, после этого меня уже ничем не напугаешь. Женщина с испорченной причёской — это вам не враг, это стихийное бедствие.