Книга Берегись, чудовище! или Я - жена орка?!, страница 75 – Елена Амеличева

интриги и козни врагов

ящер Дуся (глазками хлоп-хлоп)

ящер Гордон (любит Дусю)

Плюх — летучий мышь-паникер

Арамис — паук, вяжущий кружева

ХЭ — никто не отвертится!

Вас ждет уютный хаос, тонны юмора, странные существа и настоящее приключение, где главное сокровище — не драгоценности, а своя, безумная, но бесконечно дорогая семья! Приятного чтения! До встречи!))

Лесная Дева вышла из тени. Ее лицо было суровым.

— Ты не принял урок, — сказала она, и в голосе не было ни капли жалости. — Ты увидел свое прошлое и возжелал его вновь. Ты не раскаялся. Захотел повторить свои ошибки. Лес не терпит таких. Ты будешь молчать. Будешь наблюдать. Пока не поймешь. Или... пока не сгниешь заживо.

Она махнула рукой, и черные лианы потащили онемевшего от ужаса Быка вглубь руин, в самую тьму, где его вопль тут же был поглощен мхом и камнем. Тем камнем, которым он стал.

Я стояла, тяжело дыша, все еще чувствуя, как по моим рукам бегут мурашки. Посмотрела на Самайна. Он не сводил с меня взгляда. В его глазах бушевала буря — шок, благодарность, и что-то еще... что-то глубокое и невыразимое.

— Чара, — начал и замолчал, словно не находя слов.

— Я не дала тебе совершить последнюю ошибку, — тихо сказала ему. — Принять смерть — это не искупление. Это бегство. Ты должен жить. Чтобы искупить все это. — Обвела рукой руины, орков, саму память о его прошлом.

Он медленно кивнул, и впервые за все время осанка, осанка вождя и короля, выпрямилась не от гордыни, а от обретенной цели.

— Я буду жить, — сказал Самайн. Голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Чтобы искупить. Начиная с сегодняшнего дня.

Тишина, вернувшаяся в зал после ухода Быка, была иной. Она была не зловещей или тягучей, а очищающей, как затишье после грозы. Воздух, казалось, дрожал от сброшенного бремени и от начала чего-то нового, хрупкого и неизвестного.

Самайн стоял неподвижно, со взглядом, прикованным к тому месту, где исчез брат. Но в его позе не имелось ни злорадства, ни триумфа. Была лишь тяжелая, взрослая скорбь. Он потерял его дважды. В первый раз — того гордого герцога, когда надел корону и последовал ядовитым заветам отца. Во второй — только что, когда тот, кем герцог стал, выбрал путь ненависти и безумия.

Он медленно повернулся ко мне. Орчий взгляд, обычно такой неприступный, был беззащитен. Мужчина опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с детьми. Его огромная, покрытая шрамами рука медленно, давая им время отпрянуть, протянулась к ближайшему орчонку. Тот замер, широко раскрыв глаза.

— Прости меня, — тихо сказал Самайн, и это простое слово, обращенное к ребенку, прозвучало весомее любой королевскойречи. — Простите меня все. За то, что я был плохим вождем. За то, что видел в вас не детей, а солдат. За то, что не защитил вас от зла, которое пришло в наш дом.

Орчата переглянулись. Потом самый маленький, тот, что все еще сжимал в руке мой камушек, робко потянулся и положил свою маленькую зеленую ладошку на огромный палец.

Это был крошечный жест. Но в нем была целая вселенная.

Я увидела, как по жесткому лицу Самайна пробежала судорога. Он закрыл глаза на секунду, сжимая веки, словно борясь с нахлынувшими чувствами. Когда же орк открыл их снова, в них была решимость.

Он поднялся и обернулся к Лесной Деве. Она стояла в стороне, наблюдая, ее лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз, казалось, мерцала далекая, как первая звезда, надежда.