Книга Ослепительный цвет будущего, страница 154 – Эмили С.Р. Пэн

– Ох, Ли, тыпомнишь? Это ведь было сто лет назад, тебе тогда было года четыре.

– Она тогда сказала: «Это для того, чтобы делать печенья, похожие на забор?» А потом еще долго называла их «печенья-заборы».

– Кажется, вафли ей поначалу не очень нравились, – говорит он, и я слышу, как он улыбается.

– Помню, как старательно она пыталась их усовершенствовать, добавляя разные ингредиенты из азиатского магазина.

– Да, точно! – с легким смешком отвечает папа. – Вафли с пастой из красных бобов с кунжутом.

– А еще вафли с матча! Они, кстати, были ничего.

– Правда-правда, но она делала их только раз.

Я чувствую, как и мои губы растягиваются в улыбке. По телу растекается тепло.

– Можем попробовать приготовить эти вафли.

– А потом она стала делать сэндвичи из вафель, – говорит папа.

– Ой, я совсем про них забыла.

– Она пыталась приготовить сэндвичи с беконом, салатом и помидорами да еще и с сыром и вместо хлеба взяла вафли!

– Думаю, вышло бы съедобно, не добавь она ломтики плавленого сыра, – говорю я.

Папа начинает смеяться глубоко, животом, и это невероятный звук, теплый и обнадеживающий – я не слышала его уже очень давно.

Небо окрашивается в кадмиевый рыжий.

Я моргаю, и небо исчезает. Появляется потолок. Отец сидит верхом на стуле, сложив руки на спинке. Я лежу в постели под тонким одеялом, и внезапно мне становится ужасно жарко. Я обливаюсь потом. Сбрасываю одеяло.

– Выглядишь уже лучше, – произносит папа. Он кладет руку мне на лоб. – Температура спала.

– У меня была температура?

– Три дня кряду.

Три дня.

Я пропустила сорок девятый день. В глазах жжет.

– Тебя здорово подкосило, – говорит он, и я слышу, что его голос оттенен беспокойством. – Мы за тебя очень волновались. Бабушка сказала, ты почти не спала – а ведь бессонница может порядком встряхнуть и тело, и разум.

Я вспоминаю, как по потолку разбегались трещины, до того как мир вокруг меня не обрушился.

– И все же ты умудрилась посетить немало мест, – улыбается папа. – Сходила в пару моих любимых храмов. – Он замечает мой вопросительный взгляд и объясняет: – Бабушка периодически звонила мне.

– Ты не должен был уезжать. – Я не это хотела сказать, так что слова удивляют даже меня саму. – Ты поступил отвратительно, когда уехал, не попробовав все уладить.

Он роняет голову.

– Ты права, прости.

– Из-за чего вы тогда поссорились?

– Все было просто ужасно. Твоя бабушка отпустила шутку о… не знаю… что-то насчет того, что, если бы мы приехали несколько лет назад, все было бы по-другому. Я даже не успел целиком осознать, что она говорила – вполне возможно, это вообще была шутка про еду. В общем, я воспринял ее слова как обвинение и взорвался, а она взорвалась в ответ. Это был кошмар. Прости, Ли. Мне очень жаль, правда. У дедушки с бабушкой я тоже попросил прощения. Просто эмоции тогда… были на пределе. У всех.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому отвожу взгляд и начинаю смотреть по сторонам. Вижу тумбочку и внезапно вспоминаю про фотографию – последнюю в коробке. Ту, которую так и не сожгла. Папа берет ее, чтобы показать мне. Она немного помята, уголки обуглены.

Это цветной снимок, но изображение настолько бледное, что на первый взгляд кажется, что он черно-белый. На нем моя мать с длинными косами-крендельками, свисающими до плеч. У Цзинлинь – короткое каре, едва достающее до подбородка. Сестры хитро улыбаются. Здесь они, кажется, еще даже не подростки. А позади них стоят Уайпо и Уайгон: они смотрят прямо в камеру, их губы вытянуты в ровную линию, но они не грустят.