Книга Ослепительный цвет будущего, страница 74 – Эмили С.Р. Пэн

– Серьезно? Никогда бы не подумала.

– Ага. – Милая ностальгическая полуулыбка затронула уголок его губ. – Я никогда не забуду, как она это сказала. «Я ненавижуЭмили Дикенс!» И я спросил: «Ты имеешь в виду Эмили Дикинсон?» А она: «Да, точно. Почему ее вообще читают? Она же скучная». Помню, как хохотал. Я ужасно нервничал – это было только второе свидание, – и мне было очень смешно от того, что у нее внезапно оказалось такое принципиальное мнение насчет Эмили Дикинсон.

Я отложила ложку.

– Ты спросил у нее почему?

– Конечно, – кивнул он. – Но она не дала вразумительного ответа. Наверное, ей не понравилось какое-нибудь стихотворение Эмили Дикинсон или, может, почитатель ее таланта, и мама так и не смогла оправиться от обиды.

– Наверное, – сказала я.

– До сих пор помню, во что она была одета, – задумчиво произнес он. – На ней был безумный свитер – интересно, жив ли он еще, – с розовыми, оранжевыми и зелеными зигзагами. Довольно чудовищный, честно говоря. Но когда она его надевала… боже… твоя мама могла ходить хоть в мешке из-под картошки.

Росток чего-то темного начал извиваться у меня внутри. Тошнота, грусть, гнев – или все сразу. Я чувствовала, как это ощущение нарастает снежным комом, занимая во мне все больше места.

– В наш первый День святого Валентина она позвонила мне в восемь утра – она тогда вернулась в Тайвань, а я был еще в Чикаго, – и сказала, что написала для меня стихотворение. Потом спросила, хотел бы я его услышать. Я ответил, что конечно, и она зачитала мне это маленькое четверостишье. Что-то про губы, цветы и пчел.

У меня выворачивало желудок. Я сидела не двигаясь в надежде, что спазмы и тошнота исчезнут, если я буду их игнорировать.

– Я сразу понял, что это Эмили Дикинсон, но сказал только: «Дорогая, они удивительные! Не могу поверить, что ты написала это для меня!» А она умирала со смеху на том конце провода минут пять. Наконец она взяла себя в руки и призналась: «Ты не можешь поверить, потому что я это неписала». И тогда я сказал: «Но разве ты не Эмили Дикинсон?» – и она снова взорвалась хохотом. Это была глупая шуточка, но звук ее смеха – лучший звук на всем белом свете.

Вопрос пробил меня насквозь сиреневым: почему казалось, что наша семья рушится, если мы были полны любви?

Отец покачал головой, все еще улыбаясь.

– Тогда международные звонки между Америкой и Тайванем стоили три доллара в минуту. Каждый заработанный доллар я тратил на эти звонки.

Вот что дедушка и бабушка Каро назвали бы романтикой. Так и было. Лучшего определения и не подобрать. Но груз его слов лишь глубже вдавил меня в стул. Нужно было поднять эту тему за ужином. Вот бы мама была здесь, с нами, и все слышала, помогала бы папе рассказывать эту историю, улыбалась и смеялась вместе с ним.

– Давай попросим маму сыграть нам что-нибудь на пианино, – сказала я, собирая пустые пиалы.

Папа грустно улыбнулся.

– Она уже ушла наверх. Может, в другой раз. Мне нужно собираться.

– Ты уезжаешь утром? – спросила я.

Он вздохнул и кивнул.

– В десять. Машина приедет к семи.

– Ясно. Помочь?

Он удивился моему предложению.

Я с детства не помогала ему собирать чемодан. Наши сборы тогда походили на игру «охота за сокровищами»: я перекапывала все вещи в шкафу в поисках его дорогих ботинок, бегала вниз на кухню за маленьким тюбиком зубной пасты. Помню, как раздувалась флуоресцентной гордостью, когда он просил меня помочь выбрать ему галстуки.