Книга Зимняя романтика. Адвент-календарь историй о любви, страница 93 – Коллектив авторов

И он тоже захотел смотреть на Капель до тех пор, пока… не исчезнет.

Однако оказалось, что и она все это время смотрела на Ветерка.

– Наконец-то ты посмотрел на меня. Впервые за сотню лет ты решился. Подойди ближе, твое время подходит к концу.

Нежные руки Капели коснулись его лица; ее мягкие губы коснулись дрожащих губ Ветерка. Он вздрогнул и начал таять прямо в ее объятиях, но до последнего крепко держался за нее, обнимая в ответ.

Пока он засыпал, превращаясь в ничто, она гладила его по волосам и говорила:

– Теперь ты станешь человеком, Ветерок. Ты сможешь быть со мной по три месяца каждый год. Ты сможешь любить меня, сможешь ругать, сможешь радоваться каждому новому дню вместе со мной.

И Ветерок улыбнулся. Он был счастлив до последнего – до тех пор, пока его тело не рассыпалось на снежинки, а затем не растаяло в руках ласковой Восточной Капели.

Не знал Ветерок, каким человеком суждено ему стать. Будет ли он любить зиму, будет ли он ее проклинать? Он лишь знал, что всегда, в любой жизни будет любить Капель и людей.

Наступила зима. Кто-то иной гнал ветер и заставлял снежные хлопья забываться в танце. Ветерок сидел у окна, наслаждался обществом родных сестры и отца. Прожив в теле человека семнадцать зим, он осознал, что прелесть весны – в самом существовании зимы. Что томительное ожидание за кружкой горячего чая и есть счастье.

Весне, лету и осени легко радоваться в одиночестве, но зима раскрывает свое очарование, когда рядом близкие люди. Ветерок рассмеялся и нарисовал пальцем на запотевшем стекле: «Я люблю зиму».

– Дурак ты, Краснов! – гневно вскрикнула я, стоя посреди школьного двора и пытаясь вытряхнуть из-за шиворота залетевшие туда комки снега. Мои щеки горели – то ли от стыда, то ли от злости, то ли от опалившего их несколько мгновений назад снежка.

Десятиклассник из параллели Ванька Краснов как ни в чем не бывало нагнулся к сугробу, выуживая из него очередную порцию позора для меня.

– Не смей! – пригрозила я, бросая отряхивать капюшон и медленно отступая назад, чтобы увеличить расстояние между нами. Как назло, единственные, кто после уроков еще оставался во дворе, – младшеклашки, которые были крайне увлечены толканием друг друга в метровые сугробы недалеко от крыльца школы. Им было явно не до нас, да и помочь они мне ничем не могли.

Ваня, не глядя на меня, принялся формировать шарик из снежного кома.

– Ты чего ко мне прицепился? – в отчаянии закричала я, понимая, что этот гад доведет задуманное до конца.

Краснов с самого начала десятого класса, как только его перевели в нашу школу, всячески старался меня выбесить или обидеть. Он никак не объяснял свои действия, а в кабинет к директору после моих жалоб каждый раз заходил с таким видом, будто его там сейчас будут не отчитывать, а вручат медаль «Засранец года».

Опрокинутый на форму в столовой чай; исчезновение тетрадей, а затем возвращение их в таком виде, что было страшно не то что их брать в руки, но даже смотреть на них; испачканная мелом куртка; кража канцелярских принадлежностей и резинок для волос… И это далеко не полный список всего, что вытворял Краснов в отношении меня.

Причем если обычно его вредительство было хоть и регулярным, но нечастым явлением, то с того момента, как в школе объявили о начале подготовки к новогоднему балу, Ванька как с цепи сорвался. Он доставал меня почти каждый день.