Книга Двое и «Пуля», страница 72 – Галина Чередий

Я направил Лав в левый боковой коридор под неброской вывеской

“Гостевые комнаты Фирюзы”. Несколько размне тут уже случалось останавливаться. Чистенько, тихо, недорого, никакого живого персонала. Выбрав на терминале при входе подходящий свободный номер, я приложил свой новенький комм, оплачивая двое суток постоя с аванса, переведенного Фогелем сразу после моего звонка с подтверждением.

Лав вошла и осмотрелась, зацепилась взглядом за широкую двуспальную кровать, замерла. Черт, тупарь я! Не надо было ее слушать и стоило взять два одноместных номера. Она же сейчас себе такого сходу надумает.

Прежде чем я успел открыть рот, чтобы объяснить, что наличие этой чертовой здоровенной кровати ни к чему ее не обязывает, Лав точно как недавно в коридоре кивнула, выдохнула и одним движением содрала с себя все тряпки выше пояса. Съежилась, сделав движение прикрыть грудь руками, но тут же выпрямилась, нога об ногу стряхнула свои тяжелые ботинки, щелкнула застежкой шортов, спихнула их с бедер, вместе с бельем и шагнула к постели.

— На спину лечь или лицом вниз? — дрожащим, хриплым и одновременно каким-то ломко-тоненьким голосом спросила она полностью охреневшего и онемевшего от такого финта меня.

Первым импульсом было заорать “Какого хрена ты творишь?!” Но первый моментально догнал, вырубил и обогнал второй — жесткая волна моей оголодавшей за время поцелуйных дразнилок похоти и, как будто и этого было мало, сверху все зашлифовалось пинком в живот от эмоций самой Лав. На меня рухнуло нечто неподъемно-лютейшее, сокрушительно-необратимое, смертельно-необходимое. Смололо в пыль волю и какую-то там порядочность, размазало в кашу все тормоза и терпение и практически убило все цивилизованно-человеческое, оставив только зверино-примитивно-немедленно-нуждающееся. Практически, потому что не броситься сразу я все же сумел, хоть и в башке загрохотало оглушительно, а в пах шибануло огненным протуберанцем, сердце взялось размолотить все содержимое в груди, а в горле завибрировало от рванувшего наружу торжествующего рыка.

И да, я знал, что сейчас начнет происходить нечто такое, что может похерить все в будущем между мной и Лав, нанести непоправимый вред, поставить меня для нее в общий ряд всех мужиков-скотов безвозвратно. Но все знание и понимание сейчас было где-то там, в гребаных чертогах разума, а доступа туда мне не было. Не тогда, когда ослепительно обнаженнаяи желанная до сумасшествия женщина стоит передо мной и предлагает себя. Хреново у нас, мужиков в принципе с тем, чтобы отказываться от подобного, а когда ты еще совершенно не понимаешь-забыл-не помнишь-не желаешь отказываться — вообще не вариант.

Из скафандра я пулей вылетел, только застежки дружно-жалобно треснули да грюкнули, слетая, ботинки. Трусы оставил — в башке самая малость соображаловки оставалась еще. Хотя смысла в тех трусах? Чтобы скрыть чертов флагшток несгибаемый не трикотаж нужен, а кусок корабельной внешней брони.

“Не бросаться-не бросаться-не бросаться, кобелина-бычара-козлина ты такая!” — врубил по кругу я у себя в башке последним усилием истаивающей, как кусок льда в аду, воли.

Лав так и стояла неподвижно спиной ко мне и ожидаемо сильно вздрогнула, стоило мне положить ладони на ее плечи. И это чуток меня отрезвило, правда совсем уж чуть.