Книга Двое и «Пуля», страница 73 – Галина Чередий

— Давай так, как мы уже пробовали. — ух ты, я еще и говорить могу.

Огладил хрупкие острые плечи и отпустил. Обошел Лав и уселся на кровать, оперевшись спиной на высокое изголовье и протянул ей руку.

— Иди ко мне. — попросил один раз, сразу решив — повторять не буду.

Нельзя повторять, нельзя настаивать, нельзя за руку хватать, нельзя тянуть. Мне именно сейчас, в этот самый решающий момент ничего нельзя, хоть сдохни, хоть лопни, хоть порвись, мне — нельзя. А вот Лав — можно, можно все, даже передумать, развернуться и уйти, оставив меня вешаться от неудовлетворенности.

Мне можно только смотреть. Жрать взглядом ее лицо с широко распахнутыми огромными глазищами, дрожащими губами, тонким носом, ноздри которого трепещут от рваного, выдающего степень страха ноздрями, шею, тоже беспомощно-тонкую, как все в ней, которую я еще даже не целовал, ключицы выпирающие, маленькую грудь со сморщившимися и потемневшими до шоколадного цвета сосками, от чьего вида у меня сохнет во рту, живот, который я мечтаю накрыть ладонью с того момента, как только впервые увидел, гладкие бедра, где до смерти хочу оставить следы своих поцелуев, крошечный мазок темного пушка на лобке, щиколотки-запястья-пальцы-ступни-локти… Я хочу языком и губами пройтись везде, даже в тех местах, что еще скрыты от моих глаз, узнать вкус, присвоить каждый сантиметр, сожрать не только глазами…

Лав колебаласьвряд ли даже минуту, но как же долго это длилось для меня. Она переступила с ноги на ногу, выдохнув, мне почудилось, что все же уйдет, внутри напружинился лютый зверь, готовый настигнуть, схватить, заставить, о существовании которого в себе понятия не имел даже. Это мое, собственное или дело в Лав и ее ментальном воздействии? Чем сильнее ее страх, тем безумнее и примитивнее влечение?

— Ладно. — все же решилась она и без всякого изящества и красивостей взобралась на кровать и оседлала мои колени, сев, само собой, как можно дальше.

Но она решилась, все, теперь можно, теперь я! Торжество сново взревело в стремительно выгорающей черепушке. Можно взять ее лицо в ладони и поцеловать. И я взял и поцеловал. И уже не отпускал, не тормозил, не подкрадывался больше — открыто наслаждался, пил и пил, не напиваясь, наоборот, испытывая все более жгучую жажду от того, что ответа Лав становилось больше. Можно. Можно не разрывая поцелуя скользнуть ладонью по узкой спине, перебрав пальцами четки хрупких позвонков, обнять, придвигая к себе. И я так и сделал — обнял, прижал, обжегся касанием твердых сосков к свой груди. И Лав обожглась, сильно вздрогнула, разорвала поцелуй и зажмурилась, как от боли.

— Что, цветик? — спросил шепотом, не отпуская совсем, целуя снова и снова, коротко и часто в уголок ее рта, в скулу, в подбородок.

— Это … как будто больно. — прошептала она в ответ.

— Где?

— Тут. — указала на свою грудь, так и не открывая глаз. — Каждый раз, когда мы целуемся, что-то начинает происходить здесь.

Конечно начинает, цветик, мы же целуемся и для того, как раз, чтобы это с тобой происходило. Чуть отстранив ее, без всякого предупреждения поймал ртом ее сосок, мягко втянул и щелкнул языком и едва успел удержать Лав — ее чуть не снесло с меня. Вскрикнула, вскинулась на коленях, стискивая мои бедра между ними, выгнулась.

— Что ты… — захлебнулась словами, а взгляд опустел моментально, стал пьяный-пьяный, пробормотала сипло. — Как ты это сделал?