Книга Больше не кукла, страница 104 – Ольга Островская

Теперь от Абсолюта и его даров в некотором роде будет зависеть наша внутренняя иерархия. Кто получит больше, тот станет сильнее и влиятельней, кто меньше, с этим тоже понятно. Нам с братомпредложили то, что ранее казалось немыслимым в империи. Ритуал, который был доступен до этого только императорам, дарующий им не только соединяющую се-авин, но и силу Абсолюта. Чистую, сырую, необузданную.

Стоит ли говорить, что без должной подготовки принимать участие в таком ритуале просто невозможно. Поэтому всё это время мы с братом не только пытались завоевать Женино безоговорочное доверие, но и сами готовили себя к предстоящему обряду. Проходили ряд испытаний от того, кого вскоре назовём своим богом.

И сейчас мне надлежит закончить эту подготовку.

Женя

Теперь я знаю, как ощущается сумасшествие.

Как горчит на языке беспомощность, когда осознаёшь, что совершенно не в состоянии защититься от тёмной пакости, которая подобно инфекции или раковым клеткам поразила мой разум, подчиняя его своей воле.

Но в одном Хамана ошиблась. Я не собираюсь тешить её извращённую сущность и кормить своими страданиями.

− Не дождёшься, сука, − первое, что бормочу, когда мне удаётся осознать, что я – это я. – Пошла в бездну, тварь, − выплёвываю с ненавистью.

− Только с тобой, деточка, − изгибает эта пакость мои губы в издевательском смехе. Вызывая острое желание ударить саму себя. Только те самые кандалы сдерживают, которые с меня даже не думали снимать.

Тело изгибает мучительная дрожь. В голове словно черви теперь копошатся. Выдрать бы их оттуда. Ненавижу.

Ненавижу. Как же я тебя ненавижу, тварь. Ты сломала мне жизнь.

Разве?

Такая ничтожная жизнь не стоит того, чтобы её жить.

Меня внезапно бросает в выхваченную из памяти картинку. Буквально окунает в воспоминание, словно в помойную яму.

− Ты моя дочь. Часть меня, − шипит мне в лицо мать, прожигая пренебрежительным холодным взглядом. Вся такая идеальная и холодная. Безразличная. Всегда безразличная. − Я тебя не для того рожала, чтобы ты мне сейчас свои права качала. Не для того одевала, кормила и учила, чтобы сейчас выслушивать всю эту чушь. Я за тебя плачу, значит я буду решать, куда тебе идти и что делать.

− Мам, ты себя слышишь? – трясу головой, чувствуя, как сдавливает горло спазмом тошноты. В груди поселяется тупая боль. − Ты словно не о человеке говоришь, а о вещи какой-то.

− О какой вещи? Вечно тебя в этот страдающий пафос несёт, − презрительно фыркает она. – Вечно ноешь, что тебя не понимают. А что там понимать? Что ты стоящего в жизни сделала? Чего ты стоишь сама по себе. Ничего. Полный ноль. Вот когда покажешь, что не пустое место, тогда и поговорим.

В лицо плещет кипятком стыда, а руки холодеют. От боли и обиды уже откровенно тошнит. Как тогда. И хочется выть раненным животным, спрашивая: «За что?». Но ещё больше хочется бежать, куда глаза глядят. Бежать без оглядки, вырываясь из оков, сковывающих меня всю жизнь. Тогда мне удалось. Чаша переполнилась, и я просто хлопнула дверью, сбежав из дому навсегда,как мне казалось.

− От меня тебе не сбежать, − горечь этих слов сводит горло, пеплом оседает на губах.

Мы одно целое. Грани нет.

Если я ещё не сошла с ума, то скоро точно сойду.

В ответ на эту мысль тело изгибает от истеричного хохота. А душу наполняет глухое отчаянье.