Книга Шлейф сандала, страница 201 – Анна Лерн

— Мне нравится ваш план! — засмеялся князь, отпивая вино из бокала. — Это будет им уроком на всю жизнь. Я уже собрал кое-какие сведения о девушке, изображающую дочь Загорского.К приему мы с Мамукой привезем в Москву людей, которые подтвердят ее личность.

— Ну вот. С этим мы все решили… Но есть еще кое-что… — мне было неприятно говорить Давиду о заговоре Нино и Софьи, но и не сказать я не могла. — Это касается лично вас.

— Вы отказываете мне? — князь резко поднялся. Его смуглое лицо побледнело.

— О нет… Разговор не о нас, а именно о вас, ваше сиятельство, — мягко сказала я. — Присядьте.

Он вроде бы успокоился, но его брови все еще оставались нахмуренными.

— Меня? И что же это?

Собравшись с духом, я выложила ему все, что знала. В маленькой кухоньке воцарилась тишина. Длилась она довольно долго. Потом Давид осушил бокал одним глотком и недоуменно развел руками.

— Разэ? Разэ?! (зачем), — князь снова поднялся, прошелся по комнате, сжав кулаки. В его черных глазах плескалась ярость. Он прищурился и процедил: — Рамэс гакетеба ар, Нино! Дзалиан цодваа! (Ничего не поделаешь, Нино. Очень жаль!)

Я молчала, наблюдая, как Давид меряет шагами кухню. Он взглянул на меня и, тряхнув головой, сказал:

— Извините, я очень зол на сестру.

— Я понимаю, — мне хотелось успокоить его, но я не стала этого делать. Вспышка гнева скоро пройдет, а назойливое внимание может раздражать. Все-таки тяжело узнать о предательстве близкого человека. По-другому выходку Нино нельзя было назвать.

Он шагнул ко мне и обхватил своими большими руками лицо. Губы князя нежно коснулись моего лба.

— Вы мой ангел хранитель. Чеми гулис ковел дарткмаши шени нацилиа…

— Что это значит? — прошептала я, наслаждаясь этой невинной лаской. В ней было всё: и любовь, и забота, и покровительство.

— В каждом ударе моего сердца есть часть тебя… — ответил князь, целуя меня в губы. — Моя любовь…

Он говорит мне «ты»… Это такая мелочь, но еще одна грань между нами была стёрта.

Давид прижал меня к груди и тихо сказал:

— Один мой хороший знакомый, Николоз Бараташвили писал замечательные стихи. Как жаль, что он умер, так и не увидев их напечатанными… Когда я смотрю в твои глаза, в моей душе звучат эти строки:

* * *

В городском парке уже блекла изумрудная листва, увядала трава и догорали цветы на клумбах. Зато воздух был хрустально чистым, наполненным ароматом уходящего августа. Он врывался в открытое окошко неприметного экипажа, едущего по улицам Москвы, неся в себе горьковатую свежесть.

— Я чувствую, что-то не так! Не так! — девушка в красивом светло-зеленом платье, дернула себя за огненно рыжий локон. — Меня раздражает этот цвет! Быть рыжей — пошло!

— Лизонька, что с тобой? Ты слишком возбуждена! — Николя схватил ее подбородок и резко повернул к себе недовольное личико. — К чему эти истерики?! Ты загубишь все дело, если станешь так себя вести!

— Мне кажется, граф о чем-то догадывается! — девушка убрала его руку, после чего снова капризно отвернулась. — Он холоден ко мне, не возит по магазинам, мы не ездим с визитами в богатые дома! К нам тоже никто не приезжает! Разве так себя должен вести любящий отец?!