Книга Шлейф сандала, страница 46 – Анна Лерн

Мальчишку как ветром сдуло, а Евдокия вдруг сказала:

— Хорошая вы, Елена Федоровна, тяжело вам будет с Тимофеем Яковлевичем.

— Ты за меня не переживай. А вот за дядюшку пора и побеспокоиться, — я хитро взглянула на нее. — Жизнь у него веселая начинается. Это я тебе обещаю.

Проснулась я оттого, что кто-то пьяно распевал прямо под окнами. Я громко зевнула, глядя на треснутое стекло, за которым начинало сереть ночное небо. Кому это не спится в такое время? Надрать бы задницу, чтобы народ не будил! Стоп, так это, наверное, дядюшка!

Я быстренько накинула халат и, взяв свечу, спустилась вниз.

— Барышня, вы куды?

Я вздрогнула от неожиданности и, тихо выругавшись, подняла голову. Акулина стояла на верхней ступеньке в ночной сорочке, кутаясь в большую шаль. В ее руке тоже была зажата свеча, свет которой делал ее образ немного мистическим.

— Куды, куды… Закудыкала! — раздраженно прошептала я. — Иди спать!

— Я вас саму не брошу! — упрямо заявила девушка, спускаясь ко мне. — Думаете, дядюшка приползли?

— Скорее всего, — я открыла входную дверь, и пение стало еще громче. Надрывным голосом, в котором звучала пьяная мука, Тимофей Яковлевич тянул что есть мочи:

Туз даже ни разу не гавкнул, видимо, уже привык к таким сольным концертам за всю свою несчастливую жизнь.

— Ну, Малежик, ты у меня попляшешь… Я тебе устрою! — прошептала я, выходя на крыльцо. — Праздник у него… Ничего, завтра для тебя начнутся ужасные будни.

— Что вы говорите? — любопытная и вездесущая Акулина заглянула мне в лицо. — Чево валежник будет?

— Тимофей Яковлевич, говорю валежник. Нажрался, что на ногах не держится, — приподняв свечу, я осторожно спустилась вниз. — Пойдем искать его, наверное, в кустах наш певец валяется… И замолчал же как назло!

Мы с Акулиной начали обходить парикмахерскую, и вскоре она позвала меня:

— Здесь он! В крапиве закуёвдился!

— Это хорошо, что в крапиве, — довольно произнесла я. — Маленькое, но наказание.

Тимофей Яковлевич лежал в зарослях, сложив на груди руки. Ворот его рубахи был залит вином, рукав оторван, а жилет расстегнут. Одного сапога вообще не наблюдалось, и он нервно дергал ногой, касаясь голыми пальцами жгучих стеблей. Картина маслом.

— Гори-и-и, гори-и-и, моя-я-я звезда-а-а-а.

Звезда-а-а любви-и-и-и приветная-я-я-я!

Снова «грянул» дядюшка, и где-то рядом завыли собаки.

— Последняя гастроль артиста-солиста императорского театра драмы и комедии…^[3]— я пихнулаего ногой. — А ну, замолчи, Шаляпин! Перебудишь всех!

— Так и есть! Всю рубаху обляпил! — зашептала Акулина. — Надобно бы и на портки посветить, может, и там оконфузился?

— Отста-а-ань… — Тимофей Яковлевич отмахнулся от нее. — Уйди-и-и, дура…

— Акулина, разбуди-ка Селивана, — попросила я, брезгливо разглядывая родственничка. — Нужно его отнести в кровать.

— Одна нога тут, другая там! — девушка помчалась к дому. — Сейчас доставим его прямо в постели!

Дверь, которую совсем недавно охранял Туз, открылась и я услышала испуганный голос Евдокии:

— Чево туточки? А?

— Хозяин твой вернулся, лыка не вяжет, — усмехнулась я. — Паликмахер…

Вскоре пришел Селиван и молча взвалил на плечо слабо сопротивляющегося дядюшку.

— Куды его?

— Я покажу! — Евдокия суетливо забегала вокруг. — На второй этаж по лесенке!