Книга Прокаженная. Брак из жалости, страница 80 – Маргарита Абрамова

— Александра, милая, вы что-нибудь хотите? Может, чаю с ромашкой? Он успокаивает нервы, — голос Марты, обычно такой деловитый и сдержанный, сегодня звучал непривычно мягко, почти матерински. Она сама пришла мне помочь, отправив горничную Кору по другим делам. Я была абсолютно уверена — они все знают.

Все знают, и только одна я не знаю, как теперь вести себя.

Я просила у судьбы всего одну ночь… И я ее получила. Теперь Минерва со своей грязной проверкой до меня не доберется. Я останусь в этом доме, под защитой Фредерика. Цель достигнута. Почему же тогда на душе так пусто и горько?

Наш фиктивный брак превратился во что-то настоящее. Как так вышло? Словно какая-то неведомая сила водила нами. Сначала служитель на нашем приеме читал настоящие свадебные молитвы, словно благословляя нас по-настоящему. А затем необходимость близости, и у нас не осталось иного выхода, кроме как подчиниться. Иначе все предыдущие усилия — мое спасение, наша игра перед гостями — оказались бы напрасными, а будущее виделось бы еще более мрачным и пугающим.

Конечно, Марта все понимает… Ее опытный взгляд сразу увидел то самое алое пятно на простыне — немой, но красноречивый символ потери невинности. Марта взрослая женщина, не нуждающаяся в объяснениях. Она не лезет с расспросами, не комментирует, уважая границы хозяев, но сегодня она хлопочет вокруг меня с какой-то особой заботой. Словно я заболела, а не провела ночь с мужчиной.

Фредерик сказал, что я пожалею…

Его слова отдавались внутри тяжелым эхом.

И он ушел. Ушел до рассвета, и в этом простом действии был заключен весь его ответ. Он не остался, чтобы прижать меня к груди на утро, не поцеловал в щеку, не прошептал ласковых слов. Как мне бы хотелось… Вторая половина широкой кровати была пуста и холодна. Мне даже не нужно было спрашивать Марту, как давно он ушел — по остывшим простыням было ясно: он бежал отсюда при первой же возможности. Я была почти уверена, что его не будет и за завтраком.

Марта помогает мне добраться до ванной, и мне дико не хочется смывать с кожи следы его прикосновений, запах своего первого мужчины.

— Я сама, Марта, спасибо, — прошу ее, когда она намыливает мочалку. Мне нужно побыть одной. Осмыслить. Пережить.

Она кивает с пониманием и оставляетменя в теплом, наполненном паром помещении. Закрываю глаза, прислоняясь головой к прохладному краю ванны, и позволяю памяти унести меня обратно, в нашу ночь.

Вспоминаю, как его сильные руки касались меня, ласкали, гладили, унимая дрожь. Я так волновалась, и при этом тело горело, требуя, чтобы он не останавливался. Мысли путались, лишь одно-единственное желание не покидало голову: только бы он не обращался со мной как с фарфоровой куклой, не видел во мне только больную калеку. Я живая — мне нужно совсем другое…

Я кусала губы, чтобы с них не сорвались стоны, но они вырывались сами — тихие, прерывистые, полные и боли, и удивления, и робкого предвкушения.

Боль… Она была острой, режущей, но странным образом… желанной. Так приятно было вновь почувствовать что-то настолько острое ниже пояса. А когда волна боли отступила, сменившись странным, глубоким, нарастающим удовольствием, которого никогда прежде не знала, единственное, что я могла делать, — это глубоко дышать и целовать Фредерика.