Книга Тигриный след, страница 40 – Людмила Вовченко

— Вот и молодец, — Фрося довольно прищурилась. — Кормлёные ревнивые едят меньше людей.

Лада пришла ближе к вечеру — в тёмно-зелёном свитере, в котором можно было и в лес, и «на разговор». Входила на цыпочках, но слова её были без кружев:

— Я не умею притворяться. Пришла смотреть. И… — она сморгнула с иронией, — есть щи, чтобы зависть не кусалась.

— Щи — всем, — просто сказала Инна. — И хлеб. Только порог — без крови.

— Да знаю я уже ваши заповеди, — фыркнула Лада и вдруг улыбнулась — коротко, по-человечески. — Дай ложку. Не яблоневую, чужому — нельзя, свою.

Они ели втроём — Лада, Инна, Данила; Артём держался ближе к печи, но уходить не спешил. Лада глаз не грызла, но смотрела так, будто расставляет в комнате стулья: куда кого посадить, чтобы не стукнуться. Инна отвечала взглядом «я — не мебель». Данила между ними скакал словами, как кот через лужи, и разряжал каждый тёплый сгусток.

— У тебя руки пахнут мёдом, — неожиданно сказала Лада, беря у Инны миску. — Это не комплимент. Это предупреждение. К кому ты прикасаешься — будет помнить.

— Я и хочу, чтобы помнили, — спокойно ответила Инна. — Я тут не на выходные.

Лада прищурилась. В глазах мелькнуло — уважение. И… ревность, честная, без яда.

— Ладно, — сказала. — Я умею радоваться за тех, кто идёт прямо. Иногда.

— Иногда — уже много, — заметил Данила.

— Не радуйся раньше, чем положено, — Артём сказал это мягко, но как гвоздь. — Ранние радости — хуже ранних заморозков.

Лада кивнула: «поняла». И ушла — без щёлканья дверью, тихо, поздняя кошка в густом сумраке.

— Хищная, — сказала Инна, когда тишина вернулась.

— Своя, — ответил Артём.

— И красивая, — добавил Данила, ни на кого не глядя.

— И не про красоту сейчас, — отрезала Инна — и неожиданно рассмеялась.

Смех вернул вечер на кухню, как ужин — домой.

---

Вода на небе зашептала дождём — сначала мелко, потом густо. Дом задышал теплее. Свет мигнул, будто подумал, стоит ли остаться, и передумал — погас. Печь стала единственным солнцем.

— Вот и романтика, — сказал Данила, доставая из кармана коробок спичек. — Твои любимые свечи где?

— В верхнем ящике у стены, — Инна пошарила, нашла свечи и металлическую банку. — И не мои любимые. Просто свет.

Артём уже ставил свечитак, чтобы не зацепить, но и чтобы было видно руки. Пламя поднялось мягко, без приставаний. От воска пахло мёдом, от дома — хлебом и теплом. Тени легли по углам, углы стали живее.

Дождь усилился.

— Знаешь, — сказала Инна, — в городе я ненавидела дождь. А здесь — люблю. Он затихает так, как люди не умеют.

— Люди тоже умеют, — возразил Данила. — Только редко.

— Люди умеют держать тишину, — поправил Артём. — Это разные вещи.

Тишина в комнате стала другой — не «нет звуков», а «всё на месте». Инна накрыла стол полотном, заломила краешек так, как бабушка учила — чтобы «дом улыбался». Сердце билось ровно, но широко.

И всё-таки что-то было не на месте — точка где-то под рёбрами, тёплая, беспокойная. Или это просто вы — рядом?

— Танцуешь? — вдруг спросил Данила, как будто это самое естественное.

— С хлебом на столе — танцуют только в сказках, — отозвалась она. — Но… — она задумалась на полудыхании, — могу и в жизни. Если музыка знает, куда.

Данила протянул руку, не касаясь, приглашая в пространство между столом и печью — свет свечи резал его профиль мягкими линиями. Он не дёрнул. Он ждал.