Книга Любовь, которую ты вспомнишь, страница 157 – Рина Сивая

Даже в таком вопросе, как вечерний кофе, моя мать стремилась принимать решение за меня. И ее слова воспринимались упреком, а не заботой.

– Зачем ты это сделала? – проигнорировав ее вопрос, я задал свой: тот, ради которого и пришел. И прежде, чем она станет увиливать, раскрыл все карты: – Зачем подговорила Елену подать документы на развод от моего имени?

Свое радушие мать быстро растеряла, сменив его более привычным высокомерным выражением лица отъявленной стервы. Почему я раньше этого не замечал? Ведь именно так она смотрела на Анну. «Всегда» – вдруг всплыло в голове. И я был уверен, что относилось оно не к той единственной встрече, которую я застал.

– Разве не этого ты хотел? – равнодушно поинтересовалась она, направляясь на кухню. Будто тема, которую я затронул, была ей глубоко безразлична.

– Я хотел свою семью!

Внутренние установки рушились одна за одной. Спокойствие, равнодушие, отстраненность – они покидали меня, даже не попрощавшись. Зато злость закипала с новой силой. Злость на то,что за меня снова принимали решение.

– У тебя есть семья, Диего! – нравоучительно заявила Габриэлла Солер, замирая в проходе и оборачиваясь ко мне. – Я, Хави, Сара и Мария – мы твоя семья!

Она устремлялась дальше, словно разговор был окончен. Вот так просто: она сказала, а я должен был… что? Принять? Поверить? Согласиться?

Я последовал за ней на кухню, чувствуя, как кафель под ногами буквально плавился от моей ярости. Воздух был густым и терпким от запаха готовящегося мате – горьковато-травяной аромат, который я всегда ассоциировал с родительским домом, сейчас вызывал тошноту.

– Семья? – мой голос прозвучал резко, как хлыст. – Семья не подставляет. Семья не плетет интриги за спиной. То, что ты сделала – это не по-семейному. Это по-свински.

Мать, не моргнув глазом, поставила на стол две изящные фарфоровые чашки вместе с блюдцами.

– Я сделала то, что ты должен был сделать сам еще месяц назад. Ты запутался, милый. Позволил чувствам, причем самым низменным, ослепить себя. Эта женщина... – ее губы скривились в гримасе отвращения, – эта русская авантюристка с ее сомнительными мотивами и ребенком от бог весть кого...

– Он мой сын! – рявкнул я, ударив кулаком по столешнице. Фарфор жалобно звякнул, и мое стремление контролировать эмоции отправилось в бездну. – Мой! Кровь! Плоть! И ты знаешь это!

– О, конечно, – мама язвительно улыбнулась, медленно наливая чай. В обе чашки. Она даже не допускала мысль, что я не буду пить ее чертов мате. – Мы проведем тест ДНК, раз ты так настаиваешь. И если, – оно особенно выделила интонациями последнее слово, – если окажется, что мальчик твой, – мы, конечно же, заберем его себе. Негоже воспитывать ребенка вдали от отца.

– А вдали от матери – можно? – почти рычал я, с трудом сдерживая ярость, грозившую выплеснуться через край.

Габриэлла изящно пожала острыми плечами.

– Вдали от такой матери – еще как.

Она была непробиваемой. Я смотрел на нее, и меня буквально трясло. Я видел перед собой не мать, а холодную, расчетливую стратегию в обличье ухоженной женщины. Стены, украшенные семейными фотографиями, вдруг показались мне постановочными декорациями в пьесе, где главную роль неизменно играла стоящая напротив женщина.

Меня душило этой обстановкой показательной «семейности». Эти две чашки, наполненные нелюбимым чаем, вызывали только одно желание: разбитьих об пол, избавится от навязчивого запаха – и избавиться от навязчивой заботы, которая теперь воспринималась оковами.