Книга К нам осень не придёт, страница 135 – Ксения Шелкова

Так ничего и не решив, Анна, к удивлению главной по дому, пожилой степенной Домны Лукинишны, объявила, что расположится на втором этаже, в своей бывшей детской. Это была светлая угловая комната, обшитая весёлым набивным ситцем — правда, сейчас узор из мелких цветочков потускнел от сырости и старости. Рядом с окном рос огромный дуб, и его ветви стали уже такими длинными, что касались стекла.

— Ничего, я прекрасно устроюсь! — заявила Анна в ответ на опасение Любы, что старенькая кровать, на которой Анна Алексеевна спала ещё девочкой, пожалуй, будет слишком узка и неудобна.

А завтра она не будет вообще ни о чём думать, только делать наброски, писать акварелью и маслом, гулять по их большому облетевшему саду! Там много яблонь и сливовых деревьев, бесчисленные кусты смородины, крыжовника, малины, и всё это такое знакомое, родное! Она дойдёт до любимого пруда, посидит около него на скамейке, глядя в ледяную чёрную воду… И опять будет гулятьи рисовать, рисовать и гулять! И пусть Владимир хоть засыплет её письмами с требованием вернуться в Петербург.

Анна засмеялась от радости и решила пораньше ложиться спать — она так устала за последнее время! Домна заикнулась было об ужине, но аппетита не было; тогда Анне принесли подогретое молоко и крошечные пирожки с капустой и яблоками, собственноручно испечённые Домной Лукинишной — та помнила, что барышня обожала их в детстве. Перекусывая, она беседовала с домоправительницей о делах в имении, о том, кто ещё из старых слуг остался в доме. Оказалось, летом умер сторож, Домна наняла какого-то молодчика, да тот оказался пьяницей и был вскоре изгнан. Таким образом, остались в усадьбе старички муж и жена, что смотрели за садом, а в доме жили только сама Домна Лукинишна да её родственница Акулина — за горничную и судомойку.

«Вот и славно, чем тише, тем лучше! Никто не будет беспокоить!» — рассеянно думала Анна.

Домна Лукинишна удалилась, наказав Любе зайти к ней за грелкой для постели барышни. Люба молча расстилала кровать, затем подошла к Анне и, так же не говоря ни слова, принялась расстёгивать на ней платье — Анна заметила, что мыслями горничная где-то далеко.

— Да обожди, я ведь пирожки не доела! — со смехом сказала она. — Куда нам здесь спешить?

Люба отрывисто вздохнула и отвернулась.

— Что с тобою, Любаша, милая? — нахмурилась Анна. — Я тебя чем-то обидела? Или сердишься, что из города уехали?

Неожиданно Люба бросилась перед ней на колени; Анна заметила, что по щекам горничной катятся слёзы.

— Барышня! Барышня! Это я виновата, это я вас обидела! Сама не знаю, как могла!.. Когда и вы, и ваш папенька всегда были к нам такие добрые…

— Успокойся! Да что случилось-то?!

На круглом пухлощёком личике Любы пылал румянец, а глаза блестели от слёз.

— Не могу я больше молчать! Сначала думала, авось либо обойдётся как, либо… Нет! Не буду этого даже вслух произносить!

— Так что же, молчать не можешь или вслух произносить? — слабо улыбнулась Анна, поднимая горничную с пола.

Сердце у неё тревожно заныло, мгновенно припомнились беспощадные слова князя Полоцкого: «Любого, самого прекрасного слугу можно подкупить, вопрос лишь в цене».

— Я с самого начала и не хотела с ним, — всхлипывая, говорила Любаша. — А он и так, и этак… Люблю, мол,тебя, Любонька, обожаю, ты королевишна моя! Вот я и растаяла! А ведь знала, что не надо!