Книга Мы нарушаем правила зимы, страница 76 – Ксения Шелкова

Левашёв едва смог подняться, когда на пороге, в сопровождении Дениса и собственной прислуги появилась маменька Софья Дмитриевны и один из её кузенов. Нарышкина-старшая смерила Владимира ледяным взглядом, не позволила поцеловать себе руку и прошествовала наверх. Левашёв опустился обратно на лавку и провёл так в оцепенении… ещё час? Или несколько часов? Он очнулся лишь, когда заметил, что Софи, закутанную в несколько покрывал, вынесли во двор, уложили в карете Нарышкиных и принялись устраивать там поудобнее. Её матушка на ходу отрывисто говорила что-то пожилому доктору, который отвечал ей весьма подобострастно. Владимир вышел вслед за ними — оказывается, уже наступало утро следующего дня! По земле стлался туман, было зябко, сумрачно и тоскливо. Или ему просто так казалось? Владимир застегнул редингот, кое-как пригладил волосы и еле заставил себя подойти к карете: надо было хотя бы попрощаться с бывшей невестой.

Однако мадам Нарышкина преградила ему дорогу.

— Моя дочь не может поднять голову от слабости! — отрывисто произнесла она. — Что ещё вам от неё нужно? Или вы считаете, что недостаточно ей навредили?!

Владимир по привычке хотел было изобразить раскаяние и стыд за происшедшее, но сил на лицедейство уже не осталось. Да и зачем? Для него с этой семьёй всё кончено.

— Прошу извинить, — пробормотал он и уже повернулся, чтобы уйти; но из кареты вынырнула взволнованная горничная Софьи Дмитриевны.

— Барыня! — вполголоса позвала она. — Барышня желают с графом проститься.

Нарышкина-старшая всплеснула руками, хотела было идти к карете, но остановилась, круто развернулась и поискала глазами Владимира.

— Господин граф, вы же слышали?!

Левашёв тупо смотрел прямо перед собой: вот теперь ему отчаянно не хотелось видеть Софью Дмитриевну и о чём-то с ней беседовать. Да и что ободряющего он бы ей мог сказать?!

— Ну! — яростно бросила маменька Софи, точно перед ней был не человек, а лошадь.

Левашёв механически зашагал вперёд, к богатому, элегантному дормезу, принадлежащему Нарышкиным. Какое великолепие! Даже после женитьбы на Анет у него самого никогда не было такого огромного и роскошного экипажа…

Софью устроили на самом удобном ложе внутри кареты. Девушка была закутана в одеяло и накрыта сверху тёплой меховой полостью. Левашёв всмотрелся в её бескровное личико с запавшими глазами и удивился собственному равнодушию. А ведь ещё несколько дней назад он был совершенно уверен, что влюблён в неё!

— Простите меня, Владимир Андреевич, — слабым голосом пробормотала больная. — Простите: из-за меня у нас ничего не вышло. Видно — не судьба.

— Это вы меня простите, Софья Дмитриевна, — выдавил Левашёв. — Надеюсь, вам скоро станет лучше.

Софи несколько мгновений вглядывалась в него, будто ожидала ещё каких-то слов, но — что он должен говорить? Клясться в любви? Строить планы на будущее? Уже и дураку понятно, что никакого смысла в этом нет.

— Прощайте, Софья Дмитриевна, берегите себя! — хрипло произнёс Левашёв.

Софи протянула ему руку, и он прикоснулся к ней губами — только лишь потому, что этого требовал этикет.

Потом Владимир поспешил покинуть карету, но удалиться незаметно ему не удалось: Нарышкина-старшая приблизилась к нему и отчеканила:

— Я не стану поднимать шум из-за вашего возмутительного поступка и затевать что-либо против вас, граф. Мне дороже душевное спокойствие и здоровье моей дочери. Однако прошу меня извинить — в нашем доме вам больше не рады! Надеюсь, вам не придётся повторять это дважды.