Онлайн книга «Вилла Гутенбрунн»
|
— Ты куда это уходил спозаранку? — полюбопытствовал батюшка. — Да так… Гулял неподалёку. Позвольте, папаша, я зайду к вам позже, maestro Palazzollo, должно быть, уже ждёт. Отец кивнул; рядом с ним на поставце стоял стакан с чаем. Отец протянул руку, попытавшись привстать в кресле, но не смог даже двинуться с места, и на лице его отразилось страдание: он всё ещё не привык к своей беспомощности. Кое-как он опёрся оподлокотник и всё же ухватил стакан — неловко, с трудом… Несколько капель горячего чаю выплеснулось ему на руку. Отец выругался сквозь зубы, откинулся на спинку кресла, шумно отхлебнул и улыбнулся Павлуше как ни в чём не бывало. Сердце Павла Алексеевича сжималось от сострадания, но он знал: батюшка не терпит непрошеной помощи, это было бы для него унижением. С тех пор, как случилась та злополучная дуэль, после которой отец оказался прикованным к креслу, он требовал никогда не помогать и не услуживать ему в мелочах. «Пусть я не встаю с кресел, — кричал он на домашних, — но и висеть колодою на ваших руках не намерен!» Он даже одеваться пытался сам, но, к счастью, вскоре разрешил верному Прокофию умывать и одевать себя. Более никто из слуг и домочадцев к сему священнодействию не допускался. Павлуша с детства помнил отца как человека отважного, деятельного, брызжущего силой и здоровьем. Но два года назад произошла дуэль, которая разделила жизнь отца на до и после. Павел не отваживался вообразить, что чувствует отец, при его характере будучи беспомощным. Отец не хотел рассказывать о дуэли, никогда не вспоминал того, по чьей милости оказался в таком состоянии. Павел Алексеевич сам, пятнадцатилетним отроком, за спиной отца отважился разузнавать и расспрашивать — и вскоре узнал имя того, кого он теперь ненавидел больше всего. Того, из-за кого их дом погрузился в уныние, матушка по целым дням молилась и ходила с заплаканными глазами, а отец стискивал зубы и изо всех сил притворялся прежним: энергичным, бодрым, весёлым. А их враг был ещё жив, и он наслаждался жизнью. * * * — Perfetto, signore Paolo! Andiamo avanti! Tienе la spada dolcemente, ma forte… (1) — маэстро улыбался, он был необыкновенно доволен усердием и успехами своего ученика. — Benissimo, signore!(2) Защита, ответная атака, укол, отбить, выпад, шаг назад… И так каждый день, в течение этих двух лет. Батюшка с матушкой не знали, почему он так рьяно занимается фехтованием, — они полагали, что Павлуша, подобно своему отцу, влюблён в благородное искусство боя на шпагах. Но Павел Алексеевич считал дни и часы, когда его мастерство наконец-то позволит ему вызвать того человека, врага его батюшки, их врага. Он упражнялся с маэстро, затем отрабатывал уколы и удары сам, а ещё несколько раз в неделю нарочноходил к другу отца, у которого было четверо взрослых сыновей. Они устраивали учебные поединки между собой, и Павел Алексеевич по праву считался сильнейшим. Но ни одной живой душе он не решался открыть свою тайну — ведь официально дуэль была честной, это признали секунданты. Но ведь батюшка выиграл тот бой! Павел Алексеевич знал это точно; шпага — прекрасная, надёжная, изящная, с клеймом «Z» — принадлежала противнику отца, и досталась тому как победителю. Значит, враг, по милости которого батюшка теперь не ходит, вероятно, провёл какой-то подлый, нечестный приём… Недаром же он учился фехтованию в заморских странах, сражался со шведами и с турками. Павлуша понимал, что вряд ли выстоит против такого противника, но отомстить за отца — его сыновний долг! И он наконец-то дал обет отомстить, поклялся на этой самой шпаге, окропив её ледяной водой и собственной кровью; в каком-то рыцарском романе Павел Алексеевич вычитал, что так надо сделать, если произносишь настоящую клятву, а не пустые слова. |