Книга Райские птицы, страница 153 – Анастасия Вронская

– Сидела где-то двести лет, – устало вздыхает Кощей, я отшатываюсь от него, – сидела бы и дальше.

– С удовольствием, если бы ты не отрезал мои крылья и не зарыл их в своем саду, – холодно отвечает незнакомка.

– И сейчас, конечно же, когда мое защитное заклинание ослабло из-за гниющей коряги, – говорит Кощей, вероятно, про Древо. Я кошусь на плод, в суматохе кем-то раздавленный, и представляю, как такие плоды увешивают всю волшебную яблоню, – ты наконец почувствовала свои крылья и пришла за ними.

– Княжна, – обращается она ко мне, и в памяти мелькает смутное узнавание. И пока в прекрасном лице я с ужасом и удивлением разглядываю черты загадочной молчаливой старушки из леса и девчушки, спасенной мной в пожаре, она продолжает: – Я отвлеку его сколь смогу, а вы забирайте друзей и бегите.

– Я все еще тут, – машет рукой Кощей, и его лицо озаряет жуткая улыбка. Он усмехается, обращаясь к деве: – Проблема в том, дорогая Жар-Птица, что у меня другие планы.

– На которые нам совершенно плевать, – предостерегающе раздается голос Риона. – И мне начинает надоедать, как ты крутишься вокруг моей жены.

– Тогда пора заканчивать. – Кощей медленно вытягивает руку, и все вокруг нас начинает покрываться инеем.

Дальше все происходит быстро. Рион бросается вперед, за ним тенью следуют Ириней и Иван, готовые разорвать врага на части. Их крики заглушают треск льда, который мгновенно покрывает все вокруг. Бажена взмахивает крыльями, пытаясь подняться вверх, но холод сковывает ее, не давая взлететь.

Кощей смотрит на всех нас с ленивым презрением, зная, что этот бой уже его, и даже не хочет марать руки.

– Нам пора, Птенчик.

Я не успеваю ничего сказать.

Мой вдох обрывается, как порванная нить. Холодные пальцы, точно отлитые изо льда, смыкаются на моем лице. Один рывок – и мир резко наклоняется. Крик замирает в горле. Мгновение – и все исчезает: свет, шум. Я пытаюсь вывернуться, ударить, вцепиться во что-то – тщетно. Мороз впивается в кости как стрелы, и рот зажат так плотно, что я слышу только собственный хрип.

В последний миг, перед тем как сад захлопывается за мной, я вижу, как Рион, держа в руке яблоко, оборачивается – и его глаза расширяются. Он рвется ко мне, но уже слишком поздно.

Я исчезаю.

Темнота.

Она тягучая, липкая. Я будто медленно тону в ней, хоть и без боли, но с нарастающей тяжестью. Нет ни света, ни времени, ни дыхания.

Первым появляется звук. Легкий звон. Треск инея. Капля, падающая в тишину. Потом – дыхание. Мое. Застывшее, слабое, но все же означающее, что я жива.

Я открываю глаза.

Сначала не понимаю, что вижу. Все вокруг – искаженное, как будто я смотрю сквозь толщу льда. Свет играет странными бликами, мир вне доносится приглушенно. Только когда я пытаюсь вдохнуть и сталкиваюсь с холодной преградой перед лицом, до меня доходит. Я внутри чего-то.

Лед?

Пальцы дрожат, когда я поднимаю ладонь. Под ней – гладкая, холодная поверхность. Свод изгибается надо мной, как купол. По краям – тонкие прожилки инея. На моих ресницах тоже покоится изморозь. Я лежу внутри короба, сотканного из стекла и холода. Не могу пошевелиться. Только глаза движутся, выхватывая из расплывчатой картины куски реальности: темный каменный потолок, едва трепещущие факела на стенах и… кто-то.

Он сидит на троне у дальнего конца зала. Трон грубый, каменный, на нем – высокий облик. Тот самый. Мертвенно-бледное острое лицо, обрамленное черными длинными волосами.