Книга Дуэль двух сердец, страница 261 – Ксения Холодова

Я отвлеклась. Андрей Павлович – один из лучших психологов Петербурга, о чём мама сказала мне уже раз сто. Думает, что от этого знания мне сделается легче? Вздор!..

Конечно, я не могла рассказать своему врачу обо всём, что со мной произошло. О том, где и с кем я была, и что видела, и что делала. Представляю, как скоро он поместит меня в дом для душевнобольных. Сколько таких, рассказывающих об императорах и дворцах… За последние месяцы я совсем иначе стала смотреть на тех, кто тронулся умом («психи» – слишком грубое слово). Каждый раз вспоминаю потерянные, бегающие от страха глаза Исая… Малыш Исай. Что с ним стало? Смерть для него была бы спасением. Как, впрочем, и для меня.

Судьба со всеми нами обошлась чересчур жестоко. Но надо мной и Исаем она просто издевательски посмеялась.

Андрею Павловичу рассказала о том, что мне снится. Что вижу во снах поля сражений и людей не нашей эпохи. Я описывала их с такой ясностью и горячностью, со всеми возможными подробностями, что на одном из наших сеансов он не выдержал и организовал целое расследование. Он связался с бывшими пациентами, которые работали на исторических кафедрах в университетах, и утомительно долго мучил их расспросами, а меня – ожиданием. Сложив все свои доводы и имеющиеся на руках факты, он объяснил моё состояние так:

Отправной точкой для меня стала смерть бабушки и её похороны. Эти события оказали сильное впечатление на моюслабуюпсихику. Потом мы встретились с Катей у Дома Зингера и некоторое время стояли напротив Казанского собора. Как известно, его строительство официально закончилось в 1811 г., а немногим позже он стал символом победы русского народа над Наполеоном. Перед ним, по правой стороне и по левой, стоят памятники Кутузову и Барклаю де Толли. (Не могу сейчас вспомнить, действительно ли я останавливала взгляд на этих деталях.) Потом я отправилась в Зимний. Портреты русских императоров и императриц, высокая Александровская колонна, на которой… Впрочем, нужно своими глазами увидеть, чтобы делать окончательные выводы.

Доктор предположил, что некоторое время я цеплялась глазами за все эти цифры, имена, даты, образы, а мой разум уже выстроил в голове яркие и запоминающиеся ассоциации, похожие на настоящие. Мне показалось, что Андрей Павлович окончательно убедился в том, что мои сны – это действительно сны, и ничто больше, когда кто-то из его пациентов-историков стал опровергать некоторые мои наблюдения и знания. Не берусь судить… может, они не такие уж и хорошие историки, а может, история действительно переменчива и далеко не всё смогло дойти до наших дней.

Как бы сильно все вокруг ни убеждали меня в том, что это последствия лекарств, адаптации и, в конце концов, мои собственные фантазии, я знаю! Точно знаю, что всё случившееся было на самом деле. Иначе как бы я писала всё это на французском так, словно этот язык всегда был моим родным? Прежде я и двух слов связать нормально не могла, за что выслушивала от бабушки нотации. Теперь же пишу грамотно, без ошибок. (Конечно, делаю это для того, чтобы никто не смог прочесть мою исповедь. Папа знает язык непростительно плохо для человека, чья мать коренная француженка, а мама не знает и вовсе.)

С того момента, как в мои руки попал телефон, я стала искать. Наивная, глупая… Я стала вбивать в поиск каждое имя, чтобы узнать хоть толику о его носителе. Нашла немногих… Тучковых, Маргариту и её мужа Александра. (Навзрыд плакала, уткнувшись в подушку, когда узнала, что Александр Алексеевич погиб в Бородинской битве, которая случилась немногим позже нашего Смоленска. Маргарита… эта великодушная и порядочная женщина стала вдовой в тридцать два года. Помню её доброту ко мне по сей день.) Маркиза Коленкура и Поля де Сегюр, его отца и старшего брата; министров и фрейлин императора Александра и его супруги; Александра Чернышёва; князя Багратиона; Иоахима и Каролину Мюрат и даже господина Дюрока, воспоминания о котором у меня уже не такие яркие, но тем не менее совершенно неприятные. О каждом из них нашлось хотя бы слово. Каждый оставил свой след на страницах истории.