Книга Девушка А, страница 161 – Эбигейл Дин

«Дорогая Лекс, – писалось в том письме, – мне потребовалось время, чтобы выразить словами все то, что я хотела бы тебе сказать. Возможно, ты меня не помнишь. Я учила тебя в начальной школе на Джаспер-стрит в тот год, когда тебе было девять – десять лет. Обстановка внутри вашей семьи очень сильно беспокоила меня тогда. Полагаю, я надеялась, будто учебы и книг окажется достаточно, чтобы не дать тебе пойти ко дну, – мнение молодой наивной учительницы, которая не осознавала: эта проблема ей не по зубам. О том, что, несмотря на свои опасения, я так ничего и не предприняла, я сожалела много лет – и до того, как узнала о случившемся с вами, и после. Мне глубоко жаль, что я так мало пыталась помочь тебе. Я буду вспоминать об этом всю оставшуюся жизнь. Я желаю тебе всего самого наилучшего, Лекс, и, хоть книги и не в силах защитить от всего, я надеюсь, ты все так же их читаешь».

Это была мисс Глэйд – вскинула руку в противоположном конце оживленного коридора. Я снова перечитала письмо и положила его в черный мешок.

Последний ужин. Днем Папа куда-то исчез, а потом вернулся, высоко держа две одинаковые бутылки красного вина.

– Твое любимое, если не ошибаюсь, – сообщил он.

Я не узнала этикетку, но кивнула и достала из ящика штопор.

– За Лекс, которая всегда возвращается.

Мы втроем выпили и сели за стол. За все то время, что я провела здесь, мы впервые чувствовали себя неловко, и, чтобы скрыть это, я не переставала пить.

– Надо было приготовить больше овощей, да? – спросила Мама.

– Все отлично, – ответила я.

– Как продвигается уборка?

– Еще несколько мешков. Я оставлю их в спальне. Там стало намного больше места. Можете как-то использовать его.

– Уж как приходили эти посылки, – сказала Мама. – В самом начале я думала, это никогда не прекратится.

Она посмотрела на Папу.

– Доктор Кэй хотела, чтобы мы их выбрасывали, помнишь?

– Помню, – ответил он.

– Но я не видела в них вреда. За исключением разве что пчел.

Та история стала первой в нашем семейном фольклоре. Большую прямоугольную коробку принесли во время завтрака. Почтальон держал ее перед собой как подношение; он поставил ее на порог. «Обращаться с осторожностью, – гласила надпись на ней. – Пакетные пчелы».

– В жизни не видел ничего подобного, – сказал почтальон и ретировался.

Мы трое стояли у парадной двери и разглядывали коробку. В пижамах и сосредоточенные, как саперы. К пчелам прилагалась сопроводительная записка, написанная от руки и на полном серьезе, – с пожеланием мне здоровья и следующим выводом: «Мы обнаружили, что пчеловодство оказывает превосходный терапевтический эффект».

– Терапевтический, – повторил Папа, снова смеясь.

Посылку тогда забрал местный пчеловод. Он оказался очень благодарен нам за то, что мы о нем вспомнили.

Мы ели до тех пор, пока вилки не зазвенели, соприкоснувшись с китайским фарфором.

– Есть кое-что, о чем я должен сказать, – нарушил тишину Папа.

Он поставил руки локтями на стол, ладонями кверху, как будто собирался прочитать застольную молитву. Я взяла его за одну руку, Мама – за другую.

– Мы очень переживаем по поводу этой свадьбы, Лекс.

Снова решили вмешаться. Я выпустила его руку и вернулась к еде.

– Для тебя плохо встречаться с ними, Лекс, – сказала Мама. – Разве доктор Кэй тебе этого не говорила? Мы просто… мы хотим, чтобы ты вернулась в Нью-Йорк. К работе – спокойно и с радостью. Ты ничего не должна Итану.