Книга Ее второй муж, страница 103 – Джейн Э. Джеймс

– Что случилось? Ты в порядке? – Озадаченный, он смотрит на меня, сжимающую запястье одной руки, стоящую возле шкафа над раскрытым чемоданом, из которого вывалились плавки, пляжные шлепанцы и какие-то предметы для ухода за собой.

– Я в темноте врезалась в шкаф, чемодан упал и повредил мне руку, – бубню я, пытаясь быстро сориентироваться. Глядя на него, я понимаю, что он едва ли в чем-то меня подозревает. Какое облегчение.

– Иди сюда, полечу тебя поцелуем.

Маркус заботливо обвивает рукой мою талию и кладет подбородок мне на плечо. Его глаза прикрыты. А его касания вызывают во мне неправильные чувства – страх, отвращение и стыд.

– Она же не сломана? – спрашивает он, осматривая мою руку и пытаясь не выдать свое волнение. Я отдергиваю запястье быстрее, чем должна, и выдавливаю натужный смешок.

– У тебя грубые пальцы. Ты сделаешь мне больно.

– Я никогда не сделаю тебе больно, Линда. Ты об этом знаешь. – Сжав губы так, будто его обидели, будто он не крал у Джима никаких денег, Маркус стягивает майку, открывая взору вечный, никогда не блекнущий загар. Затем он сбрасывает тапочки.

– Забегу в душ перед сном.

Я задела его чувства, и теперь он дуется. Ему больше нет дела до моего запястья. Как я уже уяснила, Маркус и личные границы – это разные вещи. Он ненавидит, когда я ограничиваю ему доступ к своему телу, словно воспринимает меня как вещь. Почему бы мне просто не спросить у него про второй телефон и про канувшие в Лету деньги? Нет, я прожила с ним шесть месяцев и уже поняла, что теперь он представляет опасность и для себя, и для окружающих. Он стал импульсивным, безрассудным, с каждым днем в нем все больше высокомерия и чувства собственной значимости, и я вся как на иголках, отчего моя тревожность с каждым днем набирает обороты.

Он протискивается мимо меня в сторону ванной; от него пахнет виски, и теперь, когда он без майки, я замечаю, что оба кармана его брюк оттопырены и в них лежит нечто, по форме напоминающее мобильники. При мысли о том, что он держит оба телефона при себе и добраться до второго будет не так просто, меня начинает подташнивать. Значит, надо сделать это, когда он спит. А спит он не слишком крепко. Что не удивительно. «Если один раз на твою жизнь уже кто-то покушался, потом всегда будешь спать чутко», – как-то заявил он.

Совершенно упав духом, я возвращаюсь в постель и, подложив подушки под спину, массирую поврежденное запястье, которое сильно болит. Утром на коже будет большой синяк; я тянусь к тумбочке, где как раз на такой случай лежит крем с арникой. Я уже собираюсь выдавить пару увесистых капель на руку, но вдруг меняю мнение. Пусть будет синяк. И все его увидят, словно символ моего израненного сердца.

Маркус возвращается в спальню, голый и возбужденный, и мне настолько неудобно, что я, сделав вид, будто ничего не происходит, впериваюсь взглядом в птичий принт на обоях, который не нравится ни Джиму, ни Маркусу. Но, когда он ныряет в постель и прижимается ко мне, приподняв мне подбородок, я уже не могу его игнорировать.

– Прости, Маркус, я не в настроении.

– А ты вообще бываешь в настроении? – сетует он, так резко убирая пальцы, что чуть не царапает мне кожу.

– Когда в настроении – тогда в настроении. – Уголки губ кривятся в гримасу.

– И почему на тебе эта старческая распашонка? – вопрошает он, сжимая в кулаке плотное кружево.