Онлайн книга «Искатель, 2005 №1»
|
— Понятно, — протянул Манн. — Случайность. Хорошо. Но страховку вы получили как за оригиналы. — Точно. Я бы заплатил Альберту за молчание. То есть я думал, что он захочет, чтобы я… Он не знал, что сгорела его работа, а не моя. Но мог догадываться… — И попытаться вас шантажировать. — Да. Я был готов, но… Альберт ни разу за эти годы даже намеком… — О существовании копий не знал никто? — Кроме Альберта, Питера и меня. Никто. Ни одна живая душа. — Значит… — протянул детектив, глядя на трещину в потолке; ему хотелось смотреть в глаза художника, увидеть его реакцию на то, что он сейчас собирался сказать, но Манн намеренно не делал этого, и не потому, что не стремился смутить собеседника, до смущения Ритвелда ему не было никакого дела, он испытывал себя, а не живописца — сможет ли он, специально тренировавший свой слух и нервную систему, услышать, ощутить, распознать шестым чувством истинные мысли человека, стремившегося скрыть то, что происходило в его черепной коробке. — Значит, — кашлянув, повторил Манн, — подлинники картин сохранились, и, когда вы позавчераустроили вернисаж в галерее «Берке», они и были показаны публике? Никакого движения. Художник даже не моргал, Манн был почему-то уверен в том, что, моргни Ритвелд, и это неслышное и мгновенное движение было бы его насторожившимися чувствами уловлено и проанализировано на подсознательном уровне, чтобы сообщить мозгу впечатление, готовое для выводов. — Это были те самые картины, которые якобы сгорели в типографии семь лет назад, — уверенно продолжал детектив. — Но публике вы представили дело иначе — будто вы восстановили сгоревшие полотна по памяти, по настроению, по ощущениям, которые у вас сейчас, конечно, немного отличаются от тех, прошлых. Я не очень внимательно читаю страницы газет, посвященные искусству, но помню, что в «Таг» писали: Ритвелд не сумел повторить свое замечательное творение семилетней давности, в новых картинах нет того тепла, того света, той одухотворенности, они мастеровиты, они даже лучше написаны в смысле использования художественной техники нового времени, но те картины несли на себе печать гения, а новые — всего лишь тень таланта… Ритвелд громко хлопнул ладонями по коленям, и Манн перевел взгляд на художника — тот был потрясен, щеки его стали румяными, как печеное яблоко, из полуоткрытого рта показался кончик языка, да, пожалуй, детективу удалось достичь нужного впечатления. — Вы сказали, что не интересуетесь… — проговорил Ритвелд, глубоко вздохнув. — Но вы… повторили слово в слово то, что писал в «Таг» Вернер Терсон. — Память у меня профессиональная, — пробормотал Манн. — Достаточно, знаете ли, один раз пробежать глазами… — Да, — уважительно произнес художник, — я слышал, что евреи никогда ничего не забывают. Теперь убедился. — Евреи? — настала очередь удивиться детективу. — Вы думаете, я еврей? — Но… Ваша фамилия… Тильман… Манн расхохотался так, что где-то за его спиной, должно быть, в стеклянном шкафу с посудой, что-то тихонько звякнуло. — Дорогой Христиан, — сказал детектив, отсмеявшись. — Вы позволите мне вас так называть? Дорогой Христиан, все художники обладают замечательным зрением, но плохо воспринимают информацию на слух, верно? — Я… что-нибудь не так… — Вам назвали мое имя по телефону? |