Книга Агнес, страница 135 – Хавьер Пенья

Гвардеец пытается оттащить женщину, чтобысанитары могли заняться мужчиной, распростертым в зарослях сорной травы. Пока Мадонна меряется силами с гвардейцем, медики прощупывают пульс, осматривают тело и качают головами. Берут телефон, звонят, и вскоре подкатывает еще одна скорая с судмедэкспертом на переднем пассажирском сиденье. Появляется и второй гвардеец. Из здания тюрьмы к ним направляется полицейский, чиновник в гражданском и охранник. Вместе они образуют движущийся рой людей в форме и полную неразбериху.

— Ух ты, куча мала. Только настам не хватало, — говорит Peca, шарит в кармане огнеупорной куртки, достает пачку сигарет, выуживает одну, сует ее в рот и щелкает зажигалкой.

— Будешь курить прямо здесь? — спрашивает его Рускус, скорее удивленный, чем встревоженный. Теперь, после того как он решил все к чертям бросить, он не станет волноваться из-за какой-то сигареты.

— Ну да, хочешь одну? — Peca предлагает ему пачку.

Рускус протягивает руку ладонью вверх, словно говоря: а почему бы и нет?

Оба разом затягиваются, и тут сержант говорит:

— Могу я кое о чем тебя спросить?

Рускус пожимает плечами.

— Откуда у тебя это прозвище, Рускус?

Выпуская кольца дыма, они наблюдают за тем, как женщина в бирюзовом жакете падает, размахивая руками.

— Мать дала, когда я грудничком был, оно и пристало.

— Ага, но что это значит?

Мимо проходит последний прибывший гвардеец. Совсем молодой парень. Они спрашивают у него, что происходит.

— Помер, разорвало его. Это муж, водитель «ауди». Ехал с первого причастия сына, там перебрал. В тюрьму после увольнительной возвращался, сидел за наркотрафик, три месяца до третьей категории оставалось^[25]. Крутанул рулем не туда, ну и врезался «микре» в морду. Жена его ехала в другой машине с сыном, у которого было первое причастие, и другими родственниками. Муж специально попросил ее сесть за руль, только этим вечером. После столкновения он, морщась от боли, вылез из «ауди» и понял, что убил всех, кто был в «микре», всех троих. Именно женщину и осенило: пусть он вдет в тюрьму пешком, она же скажет, что сама была за рулем — она ни капли в рот не брала, в полиции на нее ничего нет, ей ничего не грозит. Он и пошел, но с трудом, шел и шел, пока не увидел стены тюрьмы, и тут-то тело не выдержало — он рухнул замертво в нескольких метрах от входа.

Peca,не отводя взгляда от Рускуса, с торжествующим видом стукает себя по носу.

— Это мазь, — говорит Рускус.

— Что-что?

— «Рускус» — это такая мазь; рожая меня, мать заработала ужасный геморрой, и ей прописали «Рускус». Не знаю, почему она стала меня так называть, но прозвище ко мне прилипло.

Сержант Peca, ошеломленный, пялится на него. А потом громко хохочет.

— Так твое прозвище — название мази от геморроя?

Рускус тоже хохочет, ему тоже смешно.

Молодой жандарм, передавший им информацию, говорите упреком:

— Не смейтесь, блин, там же покойник. И кончайте здесь смолить, бога ради. Хорошенький при мер вы подаете.

Но Рускус и Peca не могут перестать смеяться.

В то время как поднимают и увозят тело, два пожарных в форме, опершись о ствол дерева, курят, сгибаясь от хохота пополам.

«Ну нет, в конце концов, это не самый плохой пример», — думает капрал Рускус.

Кэти и Анн-Мари встречают известие о смерти бывшего супруга молчанием.