Книга Агнес, страница 19 – Хавьер Пенья

Он нам улыбнулся как-то по диагонали, сверху вниз. У шефа в арсенале есть кривенькая такая ухмылочка, когда одна половина губы ползет вверх, а другая — нет, будто его удар хватил, а в самой верхней точке этой ухмылочки взорам присутствующих открывается соседствующий с клыком зуб — короткий и тупой, будто наполовину спиленный, похожий на гильотину с поднятым лезвием. Пьер из отдела моды вечно твердит, что не может понять, почему шеф не приведет в порядок зубы, ведь любой из его пошитых на заказ костюмов явно не дешевле полного набора новых зубов. Конечно, он не хочет сказать, что все подряд зубы у шефа гнилые или желтые, но вот этот зияющий провал — он же весь вид человеку портит и ведь прямо в глаза бросается, потому что этот зуб виден при улыбке, был бы следующий, так никто бы ничего даже не заметил.

— Прошу вас, пойте, пойте, не останавливайтесь из-за моего появления, — произносит шеф, опускаясь на пустой стул в торце стола. И тычет в меня пальцем. — Вот ты, — говорит он мне, — давай пой, надо же, я и не знал, что ты любишь петь. Канун Рождества, пой свою песенку, неважно, о чем она.

Мы дружно молчим, не глядя друг на друга, отводим глаза; наши глаза разбегаются в разные стороны, словно бездомные коты, наши руки застыли без движения, словно куски мяса на наших тарелках. Официант приносит человеку в костюме антрекот, только что снятый с решетки. Жестом римского сенатора тот хлопает в ладоши.

— Я не голоден, — заявляет он. — Уже поужинал. Ну что? Никто так ничего и не скажет?

Молчание все тянулось и тянулось, как та бесконечная прямая автобана перед глазами, когда уже не видишь ничего ни перед собой, ни сзади, разве что обнаруживаешь себя в Китаеи перед тобой неожиданно выныривает тот самый домик.

— Счастливого Рождества! — сказала я, поднимая бокал вина.

— Счастливого Рождества, — отозвался шеф.

— Счастливого Рождества, — повторили все мои коллеги, и мы чокнулись и выпили, и один миг наш шеф, этот сукин сын, не выглядел в наших глазах стопроцентным сукиным сыном.

«Ни одному стажеру не пришло бы в голову задать мне вопрос: не думаю ли я, что общаюсь со стажером, — отписываюсь я Луису Форету, не потрудившись выйти из кухни: склоняюсь к тому, что диалог долго не продлится, так что устраиваться поудобнее не имеет смысла. — Стажер написал бы так:.Благодарю за Ваше любезное предложение; к глубочайшему сожалению, я вынужден его отклонить в силу профессиональных ограничений, на сем разрешите откланяться, с сердечным приветом, такой-то. Ни один стажер не вступил бы в подобную переписку, он бы просто поставил в ней точку наиболее безличным образом».

Новый глоток виски проскальзывает в горло с большей легкостью. Опираюсь рукой о холодильник. Поверхность на ощупь липкая, шершавая, к ладони приклеиваются крупинки сахара.

«Разве что стажеру захочется создать впечатление, что он вовсе никакой не стажер, а знаменитый писатель. О таком ты не думала?»

«И какой прок стажеру от всей этой эквилибристики? Он всего лишь добьется того, что укрепит мою надежду на положительный ответ и заставит вдвойне разочароваться, если ответ будет отрицательный».

«Положительные ответы всегда прямые, а отрицательные требуют эквилибристики».

«Отрицательные не требуют эквилибристики, когда человек что-то для тебя значит, когда для тебя как минимум важно его мнение. Разве я что-то для вас значу? Разве вам важно, что я о вас подумаю?»