Книга Агнес, страница 60 – Хавьер Пенья

Я лежу, укрывшись простыней, скорее потому что замерзла, чем из-за стеснительности, хотя не могу отрицать: меня несколько смущает, что рыбы видят меня голой. Я вступаю в дискуссию. Дискутировать, накрывшись одной простыней, вообще-то не рекомендуется: как-то несерьезно. Непросто заставить себя слушать, когда на тебе лишь простынка, а чтобы к тебе еще и прислушались при этом — шансов еще меньше. Я говорю, что с удовольствием выпью с ним за все, чего его душа пожелает, однако должна напомнить, если он вдруг забыл, что лично я в данный момент без работы, и лично у меня не то чтобы имелось много поводов для тостов, а также что стоимость этой бутылки шампанского эквивалентна стоимости замороженных полуфабрикатов на целых две недели и что он, например, пока ни словом об этом не обмолвился, а я думала, что цель нашей встречи — обсудить именно этот вопрос, а вовсе не превращать меня в очередную рыбу для его емкости с рыбами.

— Аквариума, — говорит он.

— Аквариума, — повторяю я. — Какая разница?

Но это вовсе не одно и то же, раздраженно говорит он, но с тобой всегда так: ты вечно думаешь, что все на свете без разницы, ты на ровном месте можешь домыслить за меня цель нашей встречи, ты полагаешь, что факт моего переезда в другую квартиру гораздо менее значим, чем то, что происходит с тобой, ты считаешь, что можешь поспорить с шефом и тебе все сойдет с рук. Извини, говорю я в ответ, но это не я поспорила с шефом, это он стал со мной спорить, а это совсем другое дело. Да ты хоть слышала, что тогда ему наговорила? — спрашивает он. Так с шефом не разговаривают, одно дело наш треп о нем, когда мы сидим в баре, и совсем другое — то, что говорится ему прямо в лицо, неужели ты сама не понимаешь? А тебе откуда знать, что я ему сказала, говорю ему я, ты же в тот момент был страшно занят: сопровождал бледную молчальницу Ану в туалет блевать. Это как-то с ней связано? — интересуюсь я. Что ты имеешь в виду подсловом «это», Агнес? Бога ради, ведь мы с тобой только что занимались любовью, и ты первая, кого я привел в свою новую квартиру, что ты подразумеваешь под словом «это»? Ты что, ревнуешь? — говорит мне Хонас. Ты проводил до дома сначала ее, потом меня или сначала меня, а потом ее? — интересуюсь я. Я проводил тебя до дома? Что ты такое говоришь? До дома я тебя не провожал, ты что, вообще ни черта не помнишь? Ты ведь танцевала одна в ресторане, возле емкости с рыбами, говорит он.

— Аквариума, — говорю я.

— Емкости, — говорит он, — это была емкость с рыбами, Агнес, бога ради, не все в этом мире является тем, чем ты хочешь. Я погрузил тебя в машину, волоком, между прочим, тащил, — продолжает он, — а ты все время бормотала что-то неразборчивое о монахах, поварах и мистере Споке, а я только поддакивал, все, что хочешь, дескать, а сам думал домой тебя отвезти; ты заснула в машине, как только я завел двигатель, и не открывала рта, пока мы не въехали в Сантьяго, а когда открыла, то исключительно для того, чтобы извергнуть такой поток блевотины, что тот ударил аж в ветровое стекло; я остановился, мне надо было очистить стекло, и страшно на тебя разозлился, а ты опять взялась за свое; ты мне, значит, говоришь: это что, караоке? Я тогда сказал, что как-то не настроен на караоке, а ты взяла и ушла, бросила меня на полуслове и с блевотиной на стекле; на следующей день я написал тебе в мессенджере, но ты не ответила, и я ничего о тебе не знал, пока нам не сообщили, что ты уволена.