Книга Изгой. Пан Станислав, страница 94 – Максим Мацель

– Вы, пан доктор, кого имеете в виду? Уж не Яна ли с Войцехом?

– Эти двое уже в Варшаве и вряд ли вернутся. Мелковаты они для головорезов. Годик-другой пороху понюхают, душа загрубеет, тогда, может, и отважатся человека на тот свет спровадить. Никого я не имею в виду. Забудьте! Что это ты, Николя, не к месту эту тему затронул?

– К месту или нет, только сдается мне, что точка в этой истории еще не поставлена. Логики не вижу я во всех этих смертях.

– Memento mori^[78].

– Не накаркай, друг Викентий.

– Я, пожалуй, панове, на поминки не поеду, – произнес Пузына. – Павлу надо с дочерями побыть. Хватит им одного Булгарина для компании. Вон как Елену обхаживает, как соперника не стало.

– Ну этот-то точно не мог. У него вместо крови в жилах компот, – заключил Блощинский.

– Не все с тобой согласятся, Николя. Пан Чернушевич так не считает.

– Пан Чернушевич на дух Александра не переносит. Хотел бы я знать, почему? – ответил Блощинский. – Так он и нас всех не особо жалует. Считает себя благороднее остальных. Вот кто мог в два счета посланника прихлопнуть, и бровью бы не повел. Слухи ходили, что он для Гродненского старосты тайные поручения выполнял. А Антоний Тизенгауз далеко не чистюлей был. Много он темных делишек со своими дружками иезуитами проворачивал. Всю власть и финансы в Гродненском воеводстве тихой сапой под себя подмял. Такого без крови не сделаешь. Чернушевич наш не с пустыми руками в Минский повет переехал.Значит, отвалил ему староста знатный куш за его услуги.

– Будет тебе, Николя. Ты, похоже, сегодня не с той ноги встал. А вы, пан Пузына, – доктор посмотрел на Богдана, – что про соседа своего думаете?

– Нет больше благородства в Речи Посполитой. Всё в прошлом осталось, пан Орда. Все остатки пропили-прогуляли еще лет двадцать назад. Все мы не без греха. Думаю, и пан Чернушевич тоже. Только я ему не судья. Как и остальным, впрочем. Может, Бог его болезнью сына за старые деяния наказал, вот он и святошествует сейчас, грехи искупая. Моя голова на плечах, и мне нет дела до того, кто в нашем повете с кем счеты сводит. Я никого не боюсь. Ни русских. Ни соседей. Ни разбойников. Своего никому не отдам. А если кто при мне шалить удумает, я первым баламута на место поставлю! – При этом Пузына с многозначительным видом слегка извлек из ножен саблю и резким движением вернул клинок назад. – Бойся!

Все стали расходиться, прощаясь с Судзиловскими. Последним к Павлу смущенно подошел Антон. Павел Судзиловский обнял старого друга.

– Не кори себя за смерть Адама, Антон. Твоей вины в этом нет. Глазам больно, как ты грызешь себя. Вот что, друг мой дорогой, вынужден я снова у тебя помощи просить.

– Что опять стряслось, Павел?

– Чую я, Антон, что не отцепится от меня русский комендант. Раз он даже твоего племянника, который ему служит, в тюрьму упек, то и за мной скоро явится. А не он, так другие придут. За дочерей сердце кровью обливается. У Елены, думаю, защитник сыщется, а София пропадет. Возьми ее к себе, Антон. Даст бог – на время. Я на свое имение на тебя дарственную оформлю. Не спорь, Антон! Мне больше довериться некому. Присягать российской императрице я не буду. Знаю, ты распорядишься всем по уму и моим дочерям приданое обеспечишь. А здесь особые бумаги хранятся. – Судзиловский извлек из-за пазухи стопку свитков. – Один я про них знаю. Софии отдашь, как ей шестнадцать исполнится. Только сам это сделай. Пообещай, что отыщешь ее, куда бы ее жизнь ни забросила, и лично передашь. Этого никому доверить нельзя. Я думал сжечь их, да только пустое это. Прошлое нас всё равно найдет и по горбу огреет, когда ждать перестанешь. Сам пока не читай. Как я сгину, тогда прочтешь.