Книга В тени пирамид, страница 79 – Иван Любенко

Клим едва успевал крутить головой по сторонам. От его внимания не ускользнуло, что бóльшая часть магазинных вывесок была не на французском или арабском, а на английском языке. «Фактически Египтом управляют англичане, а не формальные хозяева из Константинополя», – подумал он. Вдруг перед глазами выросла афиша Александрийского драматического театра. Как раз сегодня там давали водевиль Эжена Скриба «Чердак артистов» на французском языке.

Неожиданно за спиной раздались крики: «бакшиш», «бакшиш», «бакшиш»! За Ардашевым увязалась местная ребятня. Отвязаться от них не было никакой возможности. На крики погонщиков они не обращали внимания. Клим запустил руку в карман и, вынув немного меди, швырнул в толпу преследователей. Они отстали. Но, как выяснилось, ненадолго.

Набережная закончилась, и впереди показалась площадь с конной статуей. Нубиец-погонщик, бегущий рядом, пояснил, что это памятник Мухаммеду-Али – основателю ныне царствующей династии.

Временами ослы переходили на шаг, и тогда Ардашев пытался переводить Ферапонту разглагольствования проводника. Миновав большое арабское кладбище, ослиная процессия достигла колонны Помпея – единственного сохранившегося памятника древней Александрии. Монолит из ассуанского розового гранита высотой 9,5 сажени^[92]властвовал над местностью.

К радости Клима и Ферапонта, животные остановились. Трудно передать словами то наслаждение, которое испытывали русские туристы, покинув потные ослиные спины, пахнущие при жаре в 27 градусов по Реомюру^[93]далеко не парфюмами. Возможность размять отёкшие в стременах ноги тоже улучшила настроение наездникам.

– Должен заметить, что название колонны не имеет ничего общего с Помпеем, никогда не бывавшем в Александрии. Ошибка кроется в неправильном прочтении древнегреческой надписи, выбитой у основания, – пояснял Клим спутнику.

– Это всё очень интересно, но, может, найдём какой-нибудь постоялый двор и отдохнём? – робко предложил иеродиакон.

– Я тоже мечтаю об этом с тех пор, как мы несёмся на этих сумасшедших животных. Но на постоялом дворе нам вряд ли удастся привести себя в порядок. Поэтому предлагаю остановиться в отеле, дабы иметь возможность воспользоваться хотя бы тазом и большим кувшином с водой.

– Видите ли, я вряд ли смогу позволить себе столь дорогие траты.

– Но я могу взять расходы на себя.

– Я категорически возражаю. У меня ещё есть немного денег, и я могу их потратить.

– Ладно, – пожал плечами Клим, – я переговорю с драгоманом, и он поселит нас в недорогую по здешним меркам гостиницу.

– Пусть это будет обитель, в которой привыкли останавливаться местные жители. Я против любой роскоши.

Клим высказал нубийцу пожелание Ферапонта, и тот, обрадованно закивав, дал знак погонщикам. И снова тряска, и снова Александрия. Только в этих местах уже не было ни площадей, ни магазинов с вывесками на европейских языках, ни фаэтонов. Улицы сузились настолько, что разойтись на них двум встречным верблюдам было не под силу, а вторые этажи деревянных домов нависали над пыльной дорогой так сильно, что даже днём создавали сумрак. Оконные рамы не имели стёкол, как в России. Вместо них виднелись частые деревянные узорчатые решётки машрабии, завешенные изнутри кисеёй, которые не только позволяли воздуху проникать в жилище в самую страшную жару, но и давали возможность наблюдать за жизнью извне, не показывая себя прохожим. Их, как и балконы в Греции, красили в голубой цвет. Кривые тёмные, как коридор, переулки тоже не внушали радости. Кое-где дорогу перебегали крысы размером с кошку. Ослиный, конский и верблюжий навоз, смешавшийся с пылью, никто не убирал, и потому грязь, не успевшая высохнуть, после первого дождя обычно прилипала к кожаным подошвам бабуш^[94]прохожих и благополучно растаскивалась. Только вот осадков не было уже несколько дней, и потому город мог окончательно погрузиться в одно пыльное облако, если бы не феллахи^[95], двигавшиеся вдоль улиц с бурдюками, наполненными водой. Сжимая их, они разбрызгивали через отверстия кожаных мешков воду. По словам проводника, за один день каждый крестьянин опустошал от двух до трёх десятков подобных сосудов из козьих шкур. Труд земледельцев почти ничего не стоил, поэтому их и нанимали на работы в городе.