Онлайн книга «Слепой поводырь»
|
Супруги остались одни. Ольга Ивановна выговорила укоризненно: — Вечерний чай, вечерний чай… Ловко же ты без моего согласия завтрашнюю пьянку организовал. — Почему сразу пьянку? Посидим, почаёвничаем… — Это ты с его превосходительством «Мартелем» чаёвничать собрался? — Так всего же одна бутылка? — Когда такое было, чтобы вы с Павлом Петровичем одной бутылкой обходились?.. Думаешь, я не поняла, почему ты Ферапонту про значительный повод сказал? На вашем языке с Дубицким это означает, что он придёт не с пустыми руками. А я, как ему прекрасно известно, не смогу отказать гостю откупорить его ром или коньяк. Сколько раз уже это было! — Что ты, Олюшка, что ты?.. Это ведь я так, к слову. Без всякого злого умысла. — Накуликаетесь с ним, как всегда. Обниматься на прощание начнёте, потом вспомните, что на посошок ещё не выпили. Снова вернётесь… А у тебя же, Пантелей, больное сердце. Да и ты уже давно не тот молодой подпоручик, которого я встретила тогда на балу… — Спасибо, милая, что беспокоишься. Стало быть, не разлюбила ещё. — Вот ещё выдумал — разлюбила… Мне за Климушку обидно, что наш квартирант обошёл его в сердечных делах. Анна — милая, воспитанная и добрая барышня… — Все девки добрые, пока не венчаны, — перебил жену Пантелей Архипович. — Да брось ты жаловаться! Она была бы хорошей невесткой. Внучат бы нарожала. — Не пойдёт она за Ферапонта. Ни в жизнь. Такие попадьями нестановятся. — Он махнул рукой. — Но не наше это дело. Пусть сын сам разбирается. Пора спать, Олюшка. Утро вечера мудренее. …Когда первые лучи солнца затопили сад и проникли в комнату, Ферапонт обнаружил, что Клим исчез, оставив на столе записку: «Буду к 6 п.» Глава 19 Совещание Полицмейстер ждал Залевского, но тот не появлялся. Антон Антонович потянулся за сигарой, но потом решил повременить. Со вчерашнего вечера его мучил кашель. То ли Алафузовский табак не подходил, то ли вообще пора было бросать курить. «Легко сказать «бросать», — подумал Фиалковский, — с этой службой разве бросишь? Второго дня застрелился мировой судья первого участка. Самоубийство на лицо. Правая рука обожжена порохом, и правый висок тоже им обсыпан. Понятное дело, что уголовное дело возбуждать не хотят, но ведь предсмертной записки не нашли? А что если его усыпили, а потом вложили револьвер в руку и нажали на спусковой крючок? Почему нет?.. Но это не моё дело, а судебного следователя. Пусть у него мозжечок стреляет… Кстати, что-то Залевский часто жалуется на головную боль. В отпуск просится. А как без него? За участковыми приставами тоже глаз нужен… А тут ещё к губернатору с докладом через день ходить приходится. Газетёнка пакостная — «Северный Кавказ» — совсем обнаглела. Редактор статейку накропал издевательскую, что, мол, городская полиция не хуже музеума представления даёт публике: за неделю три убийства. Целипоткина отправили на тот свет 12 июля, доктора Вельдмана 16 числа порешили, а 19 июля на гильотине казнили репортёра Струдзюмова»… Ох, чую доиграется этот редактор-адвокатишка, что и его прихлопнут. Экая ладная новость бы была! И не жалко было бы борзописца вовсе, но лучше пусть бы его на следующей неделе сдушегубили, а не на этой». — Полицмейстер улыбнулся собственной шутке, и рука опять потянулась к сигарному ящику, но теперь он чиркнул спичкой и, закурив, признал: «Зря я на Алафузова взъелся. Табачок у него отменный. Ничем не хуже настоящей регалии». |