Книга Бисквит королевы Виктории, страница 56 – Елена Михалёва

– Я так и понял, – разочарованно заметил Герман Борисович.

Но Варя оставила его замечание без внимания. В институт она уже порядком опаздывала. Нина Адамовна наверняка беспокоилась, а ещё просто умирала от любопытства. Вечер обещал стать совершенно невыносимым.

Воронцова и Петерсон, вернувшиеся на полчаса позже указанного времени, явились не с пустыми руками. Они привезли целую стопку журналов на французском, немецком и английском языках (все исключительно дозволительного содержания), а ещё большую коробку эклеров для классных дам и целый кулёк печенья с миндальными орешками для вечернего чая одноклассниц. Ирецкая встретила их холодным возмущением и заявила, что более никуда и никогда не отпустит, но Варя, восторженная и счастливая, рассыпалась перед ней в бесконечных извинениях и признаниях в любви и обожании. «Милейшая», «драгоценная» и «голубушка моя» так и лились из её уст. Она убеждала классную даму в том, что Нина Адамовна ни в чём не виновна, это она задержала их своим преглупым желанием накупить угощений в институт, а в кондитерской скопилась страшнейшая очередь, которая и поставила их в это наипостыднейшее положение, – и всё в таком духе. Марья Андреевна, разумеется, не купилась на эклеры, но против восторгов Вари, которую не пугала даже жалоба начальнице института, сдалась. Невозможно ломать столь искреннее и невинное счастье человека и не чувствовать себя при этом сбитым с толку. В конце концов Ирецкая поджала губы и приказала идти в дортуар. Все сладости и прессу она изъяла, но к чаю принесла-таки печенье и прошедшие проверку журналы, ко всеобщей радости. На Воронцову она более не взглянула, и та мысленно перевела дух.

На следующий день распогодилось. После бесконечной вереницы уроков смолянок повели на прогулку в Таврический сад.

Хрупкое октябрьское солнце выглядывало из-за кучевых облаков. Они ползли с юга на север пушистыми ленивыми стадами. Ветер стих, на улице будто немного потеплело. Воспитанницы даже зонтики брать с собой не стали, но зато прихватили с кухни немного вчерашнего хлеба и сушёных яблок, чтобы покормить голубей и белок.

Марья Андреевна в классическом учительском пальто и шляпке тёмно-синего цвета повела за собой девушек, одинаково одетых в зелёное.

Они шли чинным строем парами: не вышколенные солдаты, но и не маленькие нескладные гусята, семенящие за своей матушкой-гусыней. На смолянок оглядывались. Дети открывали рты в восхищении, встречные юноши подмигивали и улыбались, некоторые девицы глядели с завистью, а иные – с пренебрежением. Но институтки давно привыкли к такому отношению, потому что для одних людей они были благочестивой и образованной надеждой загнивающего общества, а для других оставались бесполезным рудиментом казённой системы и напрасной тратой государственных средств.

Гулять всегда было весело. Будь то сад за Смольным или городские парки. Воспитанницы обожали покидать учебные стены по любому поводу. Таврический сад с самого основания института благородных девиц оставался излюбленным разрешённым местом их прогулок.

Сама же Воронцова отнеслась к этому выходу как к возможности освободить голову от уроков и хорошенько обдумать дальнейшие действия. Ей предстояло поискать тайник так, чтобы не попасться. Кроме того, Варя раз за разом прогоняла в памяти вчерашнюю встречу с баронессой Уайтли, вспоминая все детали разговора. Она не знала наверняка, пришло ли в институт приглашение на чаепитие, но понимала, что ей ничего не скажут до тех пор, пока о нём не уведомят её родителей. Стоило ждать визита матери с расспросами.