Книга Шелковая смерть, страница 66 – Наталья Звягинцева

– Обедать, стало быть, будут, – догадался Василий и пожалел, что не взял с собой чего-нибудь пожевать.

На сегодня в доме Осминова ничего более не произошло, никто никуда не отлучался, никто из посторонних не являлся. Так, просидев в своём укрытии ещё часа три, Громов отправился восвояси. Но решимость его от этого не убавилась: опять же, по рассказам Ивана, можно и неделю в засаде просидеть, рано или поздно обязательно что-то узнается или приключится.

С раннего утра княгиня Рагозина вновь принялась за дело. Она сидела на широкой кровати, обложенная со всех сторон кожаными, бархатными и атласными альбомами всех возможных расцветок. Здесь же, на прикроватном столике, лежала брошь из тайника Осминова. Анна Павловна не оставляла надежд всё-таки припомнить, где она могла её видеть. Но пока ничего не приходило на ум.

На коленях старой дамы покоился открытый малиновый альбом, на носу, то и дело сползая, сидело потёртое пенсне. Воспоминания о прожитых годах не отпускали княгиню с тех пор, как она перелистнула первую страницу. Стихи, эпиграммы, смешные картинки, оставленные на бумаге её прежними друзьями… Некоторых уж сейчас нет среди живых, а слова, написанные их рукой, вот они – здесь, перед глазами, будоражат и пробуждают забытые эмоции.

Шумно втянув воздух, Анна Павловна перевернула страницу и заскользила взглядом по вензелям красивого почерка. Около дюжины альбомов были изучены от корки до корки, но последнее письмо так до сих пор и оставалось неопознанным. Сначала были просмотрены альбомы последних лет, теперь пошли в дело более давние.

У окна на тахте сидела Катерина. По обыкновению она молчала и почти не двигалась, будто мраморное изваяние, а не живой человек. Она тоже читала альбом, стараясь оказаться полезной своей покровительнице. Изредка барышня взглядывала на Анну Павловну, проверяя, всё ли с ней хорошо, потом вновь возвращалась к страницам.

Недавний выезд старушку сильно утомил, хоть она в этом и не признавалась. Ноги её дрожали пуще обычного, спина сгорбилась, а лицо, без того бескровное и сухое, сморщилось ещё больше. Второй день княгиня не вставала с кровати. По этой причине Катерина подавала завтраки и обеды княгине в постель и велела принести альбомы сюда же, чтобы удержать Анну Павловну от излишних передвижений по большому дому.

Когда в дверь заглядывала Ольга Григорьевна Лисина и в присущей ей нудной-плаксивой манере начинала выспрашивать про здоровье княгини, Катерина мягко, но очень настойчиво выставляла свою тётку из спальни, чем заслужила одобрение старой дамы.

– Иногда мне кажется, Ольга – это мой крест, что мне нести придётся до конца моих дней, – вздохнула Рагозина. – Ну до чего ж она никудышная и слабовольная. Как таких вообще земля русская носит? А потом смотрю на тебя, Катерина, вы же с ней, можно сказать, одна кровь, близкие родственники, а какая в вас разница характеров чувствуется. Она из каждой безделицы такое событие раздуть способна, будто это конец света. Ты же, напротив, ко всему равнодушная выглядишь. По-честному сказать, мне и так, и так не нравится, но уж лучше ты со своей незаметностью, чем она…

Барышня уже привыкла к таким словам княгини и нисколько на них не обижалась, ибо знала, что старушка правду говорит, такой вот уж она уродилась на этот свет, тихой да неприметной. Глядя иногда в зеркало на своё некрасивое лицо, Катерина не задавалась вопросом, за что её так наказали, а смиренно думала, что с такой внешностью ей одна судьба – остаться старой девой. Это её не пугало, ибо другого и быть не могло. Зато давало другие возможности, например понравиться старой княгине. А будь Катя вертлявой красоткой, захотела бы Анна Павловна её в компаньонки? И сама Катерина, не питала бы разве она надежд найти богатого жениха да устроиться в жизни? А так, какие надежды, какие ожидания от жизни? Всё известно наперёд.