Книга Дело вдовы Леруж, страница 123 – Эмиль Габорио

– А убийство-то с чего?

– Так это же проще простого. Торговка увидела, что сынок ее хорошо устроен, стала его шантажировать и доигралась, что он ее кокнул. У господина виконта ни гроша на себя не оставалось. Вот он и решил с нею покончить.

– А этот длинный брюнет кто такой?

Рассказчик собирался было дать самые достоверные сведения на этот счет, но ему помешал Любен, возвратившийся вместе с юным Жозефом из Дворца правосудия. Общее внимание обратилось к Любену – вот так заурядный певец добивается аплодисментов лишь до тех пор, пока на сцену не выйдет прославленный тенор. Собравшиеся повернулись к камердинеру Альбера и умоляюще уставились на него. Вот кто все знает! Поняв, что он хозяин положения, Любен не стал злоупотреблять своим преимуществом и томить жаждущих новостей.

– Нет, каков негодяй! Ну и гнусный же злодей этот Альбер! – воскликнул он, решительно отбросив и «господин», и «виконт», надо признать, при общем одобрении. – Впрочем, я всегда относился к нему настороженно. Не очень-то он мне был по нраву. Вот с чем связана наша профессия, и это весьма огорчительно. Следователь не скрывал этого от меня. «Господин Любен, – сказал он, – я прекрасно понимаю, каково было такому человеку, как вы, в услужении у этакого мерзавца». Ведь вы же знаете, кроме старухи восьмидесяти четырех лет, он убил еще и двенадцатилетнюю девочку. И эту девочку, сказал мне следователь, он разрубил на мелкие куски.

– Тут уж надо быть полным дураком, – вмешался Жозеф. – Зачем, ежели ты богач, самому делать такие дела, когда есть столько парней, которые рады подзаработать?

– Вот увидите, он выйдет сухим из воды! – уверенно заявил Любен. – Все богачи стоят друг за друга.

– А я вот, – вступил в разговор повар, – отдал бы свое месячное жалованье за то, чтобы превратиться в мышь и прокрасться послушать, о чем говорят наверху господин граф и этот длинный брюнет. Может, вправду постоять под дверью?

Но предложение не получило поддержки. Тем, кто служил во внутренних покоях, по опыту было известно, что, когда дело касается важных вещей, подслушивать бесполезно.

Г-н де Коммарен слишком хорошо знал прислугу, так как имел с нею дело с детства. Его кабинет был полностью защищен от всяческого любопытства.

Самое чуткое ухо, приникшее к замочной скважине наружной двери, не смогло бы ничего услышать, даже если бы графа обуял гнев и голос его гремел подобно грому. Один лишь Дени, или, как его называли, «господин старший слуга», имел возможность кое-что увидеть и услышать, но ему платили за то, чтобы он не болтал, и он держал язык за зубами.

А в это время г-н де Коммарен сидел в том самом кресле, по которому вчера, слушая Альбера, в ярости колотил кулаком.

Едва старый аристократ ступил на подножку своей кареты, как к нему тут же вернулась вся его надменность.

Он чувствовал себя пристыженным из-за своего поведения у судебного следователя, безмерно корил себя за непростительную, как он считал, слабость и оттого держался еще чопорней и неприступней.

Он поражался, как смог опуститься до такой податливости, как позволил себе так по-плебейски бурно и откровенно выражать свое отчаяние.

Вспоминая о признаниях, вырвавшихся у него в минуту помрачения рассудка, он краснел и мысленно осыпал себя самыми страшными ругательствами.